Пуй ползет по ледяной пустыне в поисках нефтяной скважины и внезапно оказывается в шалаше валькирии Скульд, которая его соблазняет, не отходя от кассы. Через пять секунд после окончания соблазнения, бывший царь съедает валькирию и крадет у нее детскую ледянку, усевшись на которую, продолжает свой подъем по Среднерусской Возвышенности. Вскоре съеденная Скульд просится наружу, одноглазый Пуй, сняв штаны, выпускает ее погулять и попастись среди торосов, а затем съедает обратно и двигается дальше.
Садко, уставший суетиться между своими желаниями, стоит город Ленинград и фонтан «Дружба народов» с подогревом, где в качестве главного брызгающего постамента, осатаневает свое собственное изображение в ЗD, а заодно учит людей добывать огонь из спичек и зажигалок.
Мамонты засирают земной лед до такой степени, что он частично тает, а на его месте появляются сельскохозяйственные ржаные деревья, существующие в симбиозе со спорыньей.
Аборигены, отведав мучных изделий из вышеупомянутой ржи, потихоньку приходят в себя и все, кака дин, перебираются в Данию, потому что там тепло и мухи не кусают.
Робин Гуд, устав от жизненных перипетий и перепитей, становиться сельским учителем философии для начальных классов, женится на местной девушке-библиотекаре, дичает и перестает понимать разницу между «Жигулевским» и «Ячменным колосом».
Садко, с тяжелыми потерями из своей сложной ситуации, спешит к нему на помощь с цистерной «Курского бархатного густого», но в этом самый миг на Землю нападают язычники- рептилоиды, приведенные Гундяем.
РЛС выходит из запоя и собирает войска.
«Докторская колбаса» — верное средство для залечивания всех ран, резко поднимается в цене.
Робин Гуд, с тоской глядит вокруг и думает посредством субтитров: «Опять туалетная бумажка закончилась… Придется запрягать страусов в нарты и ехать в Москву…».
Дык, всем известно, что Темофеева – дура набитая: «Николай Ленин», «плоская Земля», «Дюма – это Пушкин», «Сталин – гад, потому что сн Пржевальского».
Ну, и чего?
Было бы об ком страдать – об ей или насчет какого-то «Новоскольцева».
Вы бы это, за собой посмотрели – вот, перестали бы стучать на неугодных Вам авторов с.ру и п.ру, глядишь, культурное общество разрешило бы Вам почистить канализацию в ихних домах.
Моника, это не «документ», а фейк.
Видимо, Вы очень плохо знакомы с документооборотом «бумаг» за подписью высшего должностного лица СССР.
Есть еще такое слово, называется «канцелярия», ознакомьтесь на досуге с его значением.
Дык, это, я ни словом не обмолвился насчет общества, как такового. )))
Спокон веков государства создавались воинской составляющей, приближенной к главному «создавателю», колхозники и пролетариат вообще не имели никакого права голоса… И сейчас не имеют.
Что главное в поэзии? Чувственность. Что главное в женской поэзии? Чувственность в кубе.
А когда существо, претендующее на гордое звание женщины, пишет во всеуслышание «лирика вообще не мой конек» — оно говорит об том, что пошла-ка ты вон из поэзии, жопа очерствелая, тупая, озлобленная и никому из мужчин нафик ненужная.
Мне все эти местные разборки уже надоели. И не только мне — тут другие «смотрящие» имеются.
Все, закончили.
Еще раз потечет говно по трубам в сторону кого-либо из наших авторов – со стороны Орловой, или кого-нибудь еще – будут банить. Сурово и надолго. Они — не я — добрый и мягкосердечный.
Делом нужно заниматься, делом, а не выяснять, почему «сколько волка не корми, а у слона все равно хуй толще».
Афанасий Никитин (роль исполняет и дублирует актер Джонон Кэнди) был старым и опытным сотрудником КГБ, длительное время преведший в командировке в Бразилии, Персии, Чукотке и, конечно же, в Индии, где постоянно организовывал местное население на борьбу с нерусскими эксплуататорами-великобританцами, заработав себе на этом нехилый капитал и золотой значок «ГТО».
По этой причине его зверски полюбила Алиенора Аквитанская (актриса В.М. Леонтьева, которая «В гостях у сказки»), зачавшая от Афанасия короля Ричарда I Плантагенета «Львиное сердце» (актер М.И. Пуговкин).
Едва родившись, Ричард объявил в своей школе сбор металлолома и макулатуры для финансирования третьего крестового похода на Колыму и ее окрестности с целью постройки там колбасного завода для продуктовых нужд РККА.
Но Садко и Анискин имеют на Колыму свои, пролетарско-интеллигентские планы – возродить тамошних мамонтов ради нужд сельского хозяйства ЮАР. Узнав об этом, на подводной лодке, к ним спешит на помощь Гайка Митрич (заслуженный актер СССР и Монголии – Чинганчгук).
Однако, Ильмень-царевна не желает никаких заводов и мамонтов, она торпедирует подлодку Гайки из рогатки, а самого Митрича берет в плен и отправляет его послом в Изумрудный Город.
Тем времена, поп Гундяй произносит оживляющее заклинание над выкопанным из силосной ямы трупом Пуя Первого, но что-то пошло не совсем так, поэтому первая молния ударяет Пую в жопу, а вторая – прямо в пожарную каску Робин Гуда, отчего тот оживает и сразу же отправляется в сортир №1 на улице зАнальной поссать за все проведенные годы, что вызывает мега-наводнение в Европе и Австралии.
Воспользовавшись цунами, Ричард Львиное Сердце подплывает на своих линкорах к устью реки Колыме и высаживает десант. Местные аборигены, под предводительством князя Александра Ярославича «Невского» (актер Дени де Вито), устраивают Ричарду и его войску Куликовскую битву с пушками, танками и средневековой авиацией.
Садко, Анискин и новорожденные мамонты мирно щиплют травку среди колымской саваны.
Закончив ссать, Робин Гуд стреляет из лука в никуда и попадает (так в сценарии) аккурат в глаз воскресшему Пую Первому и в левый сосочек попа Гундяя. Кровь заливает титры очередной серии.
Нашли кого об чем спрашивать. ))) Там же полное отсутствие логики и здравого мышления, зато кругом – двойные стандарты и вселенская тупость.
«Иванова по матери» пишет Вшивой:
«Надеюсь вы не пожалели о переезде в Израиль и имеете возможность побывать на родине, как моя знакомая писательница из Хайфы (Ялты)»
— Оказывается, израильская Хайфа – это «руськая» Ялта. Почему? Потому что так утверждает Гудман-«Истархов», ярой поклонницей которого является «Иванова по матери».
Что ж Вшивая не возмутилась сему вопиющему псевдоисторическому факту?
Да потому, что оно было ей не выгодно – ежели «Иванову по матери» чуть коснешься насчет ее «руського» бреда – и все, считай, что нажил себе врага на всю оставшуюся жизнь. )))
Вшивая прекрасно понимает, что такую жирножопую труперду, как «Иванову по матери» лучше иметь среди своих, нежели чем попасть под жернова ее могучих ягодиц.
Мне неохота искать, но здесь столько всего имеется, что «Иванова по матери» наговорила в адрес евреев, Вшивой и липца, и Вшивая с липцом об этом прекрасно знают.
Однако, они молча проглотили все, когда-то сказанное новой подружкой, и сделали вид, что ничего не было.
А оно есть и никуда не делось.
А вообще, конечно, тема «евреи-и-жиды» уже несколько приелась.
Тут уже все знают: чем первые отличаются от вторых, а вторые от первых.
Может, пора переходить в другое русло?
↑ Но в сущности это один и тот же язык. И что бы ни надевал на себя еврей: ермолку, пейсы и лапсердак, или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм, или атеизм и ницшеанство, беспросветную, оскорбленную брезгливость к гою (свинья, собака, гой, верблюд, осел, менструирующая женщина — вот «нечистое» нисходящими степенями по Талмуду), или ловкую теорию о «всечеловеке», «всебоге» и «вседуше» — это все от ума и внешности, а не от сердца и души.
И потому каждый еврей ничем не связан со мною: ни землей, которую я люблю, ни языком, ни природой, ни историей, ни потом, ни кровью, ни любовью, ни ненавистью. Потому что в еврейской крови зажигается ненависть только против врагов Израиля.
Если мы все — люди, — хозяева земли, то еврей — всегдашний гость. Он, даже, нет, не гость, а король-авимелех, попавший чудом в грязный и черный участок при полиции. Что ему за дело до того, что рядом кричат и корчатся пьяные избиваемые рабы? Что ему за дело до того, что на окнах кутузки нет цветов, и что люди, ее наполняющие, глупы, грязны и злы? И если придут другие, чуждые ему люди, хлопотать за него, извиняться перед ним, жалеть о нем и освобождать его — то разве король отнесется к ним с благодарностью? Королю лишь возвращают то, что принадлежит ему по священному, божественному праву. Со временем, снова заняв и укрепив свой 5000-летний трон, он швырнет своим бывшим заступникам кошелек, наполненный золотом, но в свою столовую их не посадит. Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не только толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! Ни умиления, ни признательности ждать нам нечего от еврея. Так, Николай I, думая навеки осчастливить Пушкина, произвел его в камер-юнкеры.
Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. Конотопский цуриц идет верой, молитвой, ритуалом, страданием. Волынский — неизбежно душою, бундом (сионизмом). И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. Пусть ум Волынского даже и не верит в сионизм, но каждая клеточка его тела стремится в Сион. К чему же еврею по дороге в чужой стране строить дом, украшать чужую землю цветами, единиться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе.
И оттого-то вечный странник, — еврей, таким глубоким, но почти бессознательным, инстинктивным, привитым 5000-летней наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку. Оттого-то хороший еврей прекрасен, но только по-еврейски, а плохой отвратителен, но по-всечеловечески.
Оттого-то, в своем странническом равнодушии к судьбам чужих народов, еврей так часто бывает сводником, торговцем живым товаром, вором, обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь честным и чистым евреем.
Вот мы и добрались до языка, а стало быть, сейчас будет и очередь Чирикова и его правоты.
Нельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. Это не он — не Волынский, не Юшкевич, не Малкин, и не цадик, — а его 5000 лет истории, у которой вообще даже ошибки логичны. И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессий и исповедания веры, хочет неприкосновенности дома и личности, то не давать ему их — величайшая подлость. И всякое насилие над евреем — насилие надо мной, потому, что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя любви ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Ибо моя пантеистическая любовь древнее на сотни тысяч лет и мудрее и истиннее еврейской исключительной любви к еврейскому народу.
Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь — поможем им. Не будем обижаться их королевским презрением и неблагодарностью — наша мудрость древнее и неуязвимее. Великий, но бездомный народ или рассеется и удобрит мировую кровь своей терпкой, пахучей кровью, или будет естественно (но не насильственно!) умерщвлен.
Но есть одна — только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей — вообще легко ко всему приспосабливающийся — относится с величайшей небрежностью.
Кто станет спорить об этом?
Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от «свистуна» (словечко Л. Толстого) М. Нордау, и кончая засранным Оскаром Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям.
Мало ли чего они еще не наделали с русским словом. И наделали, и делают не со зла, не нарочно, а из-за тех же естественных глубоких свойств своей племенной души — презрения, небрежности, торопливости.
Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты — куда хотите! Но не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. А вы впопыхах его нам вывихнули и даже сами этого не заметили, стремясь в свой Сион. Вы его обоссали, потому что вечно переезжаете на другую квартиру, и у вас нет ни времени, ни охоты, ни уважения для того, чтобы поправить свою ошибку.
И так, именно так, думаем в душе все мы — не истинно, а — просто русские люди. Но никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Не одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту же самую ошибку, которую оно делает, когда запрещает посредственный роман — и тем создает ему шум, а автору — лавры гения и мученика.
Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока и несмела! Оттого она и попала в лужу мелких, личных счетов, вместо того, чтобы зажечься большим и страстным огнем. И проницательные жиды мгновенно поняли это и заключили Чирикова в банку авторской зависти, и Чирикову оттуда не выбраться.
Они сделали врага смешным. А произошло это именно оттого, что Чириков не укусил, а послюнил. И мне очень жаль, что так неудачно и жалко вышло. Сам Чириков талантливее всех их евреев вместе: Аша, Волынского, Дымова, А. Федорова, Ашкенази и Шолом Алейхема, — потому что иногда от него пахнет и землей, и травой, а от них всего лишь жидом. А он и себя посадил, и дал случай жидам лишний раз заявить, что каждый из них не только знаток русской литературы и русской критики, но и русский писатель, но что нам об их литературе нельзя и судить.
Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, умному, щедрому, нежному душой, но чересчур мягкосердечному человеку привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но по привычке ставшая давней любовницей.
И держится она около него воплями, угрозами скандала, угрозой отравиться, клеветой, шантажом, анонимными письмами, а главное — жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности.
И самое верное средство — это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении.
Целую,
P.S. сие письмо, конечно, не для печати, ни для кого, кроме Тебя.
P.P.S. Меня просит (Рославлев) подписаться под каким-то протестом ради Чирикова. Я отказался. Спасибо за ружье.
↑
Александр Иванович Куприн выразился по данному вопросу куда как более обширнее, имея в виду, конечно же не евреев, а тех самых жидов:
Копия письма А.И. Куприна Ф.Д. Батюшкову от 18 марта 1909 г., посланного из Житомира. Хранится в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Фонд 20, ед. хран. 15.125.ХСб 1.
Чириков — (хотя у меня вышел не то Водовозов, не то Измайлов) — прекрасный писатель, славный товарищ, хороший семьянин, но в столкновении с Шолом Ашем он был совсем неправ.2 Потому, что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать — кусай! А он не укусил, а только послюнил.
Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуйте-ка еврея!?
Ого-го! Какой вопль и визг поднимется среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и, особенно громко, среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист, Куприн; каждый еврей родится на свет божий с предначертанной миссией быть русским писателем.
Я помню, что Ты в Даниловском возмущался, когда я, дразнясь, звал евреев жидами. Я знаю также, что Ты — самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире — Ты всегда далек от мотивов боязни, или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если Ты рассердился на эту банду литературной сволочи — стало быть, охалпели от наглости.
И так же, как Ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом: «Ей-Богу, надоело возиться с их болячками!»
Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов, Иорданский. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и обо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну! — в лучшем случае как об enfant terrible.3 Но в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представь себе такую) собака.
Целое племя из 10 тыс. человек каких-то айнов, или гиляков, или ороченов, где-то на крайнем севере, перерезали себе глотки, потому что у них пали олени. Стоит ли о таком пустяке думать, когда у Хайки Мильман в Луцке выпустили пух из перины? (А ведь чего-нибудь да стоит та последовательность, с которой их били и бьют во все времена, начиная от времени египетских фараонов!) Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину и лебеду — и ведь из года в год! Но мы, русские писатели, т.е. Ты, я, Пошехонов, Водовозов, Гальперин, Шполянский, Городецкий, Шайкевич и Кулаков испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ. У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым обратился в один сплошной лупанарий, разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке — и вот, ей-богу, по поводу всего этого океана зла, несправедливости, насилия и скорби было выпущено гораздо меньше воплей, чем при «инциденте Чириков — Шолом Аш», выражаясь тем же жидовским газетным языком. Отчего? Оттого, что и слону, и клопу одинаково больна боль, но раздавленный клоп громче воняет.
Мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше, и отдаем за нее свою жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию, или идем волонтерами к Гаррибальди и пойдем, если будет случай, к восставшим ботокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не от того ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа с Жоресом и Бебелем, с немецкими и французскими буржуа во главе.
И пусть это будет так. Тверже, чем в мой завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт — горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Но я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И, чтобы доказать Тебе, что мой взгляд правилен, я Тебе приведу тридцать девять пунктов.
Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал «извините», побежал в угол мастерской и стал ссать на обои, и, когда его клиент окоченел от изумления, фигаро спокойно объяснил: «Ничего-с. Все равно завтра переезжаем-с». Таким цирюльником во всех веках и во всех народах был жид с его грядущим Сионом, за которым он всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за клочком сена, повешенным впереди ее оглобель.
Пусть свободомыслящие Юшкевич, Шолом Аш, Свирский и даже Васька Раппопорт не говорят мне с кривой усмешкой об этом стихийном стремлении как о детском бреде. Этот бред им, рожденным от еврейки, еврея — присущ так же, как Завирайке охотничье чутье и звероловная страсть. Этот бред сказывается в их скорбных глазах, в их неискоренимом рыдающем акценте, в плачущих завываниях на конце фраз, в тысячах внешних мелочей, но главное — в их поразительной верности религии, а отсюда, стало быть, по свойствам этой религии — и в гордой отчужденности от всех других народов.
Корневые волокна дерева вовсе не похожи на его цветы, а цветы на плоды, но все они — одно и то же, и, если внимательно пожевать корешок и заболонь, и цветок, и плод, и косточку, то найдешь в них общий вкус. И если мы примем мишуреса из Проскурова, балагуду из Шклова, сводника из Одессы, фактора4 из Меджибожи, цадека из Крыжополя, ходеса из Фастова, баколяра, шмуклера, контрабандиста и т.д. — за корни, а Волынского5 с Дымовым и с Ашкенази за цветы, а Юшкевича с Дымовым за плоды, а их творения за семена — то во всем этом растении мы найдем один вкус — еврейскую душу, и один сок — еврейскую кровь.
А кровь — это нечто совсем особенное, как сказал Гете. У всех народов мира кровь смешанная и отливает пестротой. У одних евреев кровь чистая, голубая, 5000 лет храненная в беспримерной герметической закупорке. Но зато ведь в течение этих 5000 лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословлен и одухотворен — одной религией! — от рождения до смерти, в еде, питье, спанье, любви, ненависти, горе и веселье. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории. Но именно поэтому-то душа Шолома Аша и Волынского и душа Гайсинского меламеда мне более чужда, чем душа башкира, финна, или даже японца.
Религия же еврея — и в молитвах, и в песнях, и в сладком шепоте матери над колыбелью, и в приветствиях, и в обрядах говорит об одном и том же каждому еврею: и бедному еврейскому извозчику, и саронскому цветку еврейского гения — Волынскому. Пусть в Волынском и в балагуде ее слова отражаются несколько по-разному.
Балагуда: еврейский народ — «избранный» божий народ и ни с кем не должен смешиваться;
Волынский и Аш: еврейский народ — самый талантливый, с самой аристократической кровью;
Балагуда: но бог разгневался на него за его грехи и послал ему испытания в среде иноплеменных;
Волынский и Аш: исторические условия лишили его государственности и почвы и подвергли гонениям;
Балагуда: но он же пошлет Мессию и сделает евреев властителями мира.
Волынский и Аш: никакие гонения не сокрушили еврейства, и все лучшее сделано и будет сделано евреями.
↓
Так-с.
Тут вопрос весьма интересный.
В понятии современного контекста, если «еврей по паспорту» не гадит другим людям, не пытается возвысится над ними, а живет общими интересами той среды, в которой он находится, значит этот еврей ничем не отличается ни от какого-либо представителя иной нации/народности/этноса… не буду повторятся – все оно уже было.
И к такому еврею все относятся с должным уважением и вообще.
Но, если еврей раздувает ноздри; один, или в составе группы, начинает портить атмосферу все окружающим неевреям, значит, он автоматически попадает в разряд жидов.
На сегодняшний день происхождение слова «жид» на Руси так и не выяснено – то ли оно появилось до пришествия неправильных евреев, то ли после.
Если «до», значит, вообще, с русских взятки гладки, если после – тогда почему мы, например, в детстве, называли какого-нибудь сверстника-жадину «жидом», совершенно не задумываясь ни об каких евреях?
Если рассматривать Русскую Литературу, то, бесспорно, за редким исключением (Гликберг, Маршак, Гинзбург-Галич), жиды ее только испортили.
И насчет рифм – тоже:
)))
Садко, уставший суетиться между своими желаниями, стоит город Ленинград и фонтан «Дружба народов» с подогревом, где в качестве главного брызгающего постамента, осатаневает свое собственное изображение в ЗD, а заодно учит людей добывать огонь из спичек и зажигалок.
Мамонты засирают земной лед до такой степени, что он частично тает, а на его месте появляются сельскохозяйственные ржаные деревья, существующие в симбиозе со спорыньей.
Аборигены, отведав мучных изделий из вышеупомянутой ржи, потихоньку приходят в себя и все, кака дин, перебираются в Данию, потому что там тепло и мухи не кусают.
Робин Гуд, устав от жизненных перипетий и перепитей, становиться сельским учителем философии для начальных классов, женится на местной девушке-библиотекаре, дичает и перестает понимать разницу между «Жигулевским» и «Ячменным колосом».
Садко, с тяжелыми потерями из своей сложной ситуации, спешит к нему на помощь с цистерной «Курского бархатного густого», но в этом самый миг на Землю нападают язычники- рептилоиды, приведенные Гундяем.
РЛС выходит из запоя и собирает войска.
«Докторская колбаса» — верное средство для залечивания всех ран, резко поднимается в цене.
Робин Гуд, с тоской глядит вокруг и думает посредством субтитров: «Опять туалетная бумажка закончилась… Придется запрягать страусов в нарты и ехать в Москву…».
)))
Ну, сейчас поставлю Вам +1, оно что-то изменит в Вашей жизни?
)))
Хочешь поговорить – поговори, не вижу проблем.
)))
Ну, и чего?
Было бы об ком страдать – об ей или насчет какого-то «Новоскольцева».
Вы бы это, за собой посмотрели – вот, перестали бы стучать на неугодных Вам авторов с.ру и п.ру, глядишь, культурное общество разрешило бы Вам почистить канализацию в ихних домах.
)))
domstihov.org/nasha_Curiosities/2021/07/04/advokaty-ponomarevoy.html#comment43121
?
)))
Видимо, Вы очень плохо знакомы с документооборотом «бумаг» за подписью высшего должностного лица СССР.
Есть еще такое слово, называется «канцелярия», ознакомьтесь на досуге с его значением.
)))
Спокон веков государства создавались воинской составляющей, приближенной к главному «создавателю», колхозники и пролетариат вообще не имели никакого права голоса… И сейчас не имеют.
)))
)))
А когда существо, претендующее на гордое звание женщины, пишет во всеуслышание «лирика вообще не мой конек» — оно говорит об том, что пошла-ка ты вон из поэзии, жопа очерствелая, тупая, озлобленная и никому из мужчин нафик ненужная.
)))
Все, закончили.
Еще раз потечет говно по трубам в сторону кого-либо из наших авторов – со стороны Орловой, или кого-нибудь еще – будут банить. Сурово и надолго. Они — не я — добрый и мягкосердечный.
Делом нужно заниматься, делом, а не выяснять, почему «сколько волка не корми, а у слона все равно хуй толще».
)))
По этой причине его зверски полюбила Алиенора Аквитанская (актриса В.М. Леонтьева, которая «В гостях у сказки»), зачавшая от Афанасия короля Ричарда I Плантагенета «Львиное сердце» (актер М.И. Пуговкин).
Едва родившись, Ричард объявил в своей школе сбор металлолома и макулатуры для финансирования третьего крестового похода на Колыму и ее окрестности с целью постройки там колбасного завода для продуктовых нужд РККА.
Но Садко и Анискин имеют на Колыму свои, пролетарско-интеллигентские планы – возродить тамошних мамонтов ради нужд сельского хозяйства ЮАР. Узнав об этом, на подводной лодке, к ним спешит на помощь Гайка Митрич (заслуженный актер СССР и Монголии – Чинганчгук).
Однако, Ильмень-царевна не желает никаких заводов и мамонтов, она торпедирует подлодку Гайки из рогатки, а самого Митрича берет в плен и отправляет его послом в Изумрудный Город.
Тем времена, поп Гундяй произносит оживляющее заклинание над выкопанным из силосной ямы трупом Пуя Первого, но что-то пошло не совсем так, поэтому первая молния ударяет Пую в жопу, а вторая – прямо в пожарную каску Робин Гуда, отчего тот оживает и сразу же отправляется в сортир №1 на улице зАнальной поссать за все проведенные годы, что вызывает мега-наводнение в Европе и Австралии.
Воспользовавшись цунами, Ричард Львиное Сердце подплывает на своих линкорах к устью реки Колыме и высаживает десант. Местные аборигены, под предводительством князя Александра Ярославича «Невского» (актер Дени де Вито), устраивают Ричарду и его войску Куликовскую битву с пушками, танками и средневековой авиацией.
Садко, Анискин и новорожденные мамонты мирно щиплют травку среди колымской саваны.
Закончив ссать, Робин Гуд стреляет из лука в никуда и попадает (так в сценарии) аккурат в глаз воскресшему Пую Первому и в левый сосочек попа Гундяя. Кровь заливает титры очередной серии.
)))
Не в те ворота вилами тычете.
«Иванова по матери» пишет Вшивой:
«Надеюсь вы не пожалели о переезде в Израиль и имеете возможность побывать на родине, как моя знакомая писательница из Хайфы (Ялты)»
— Оказывается, израильская Хайфа – это «руськая» Ялта. Почему? Потому что так утверждает Гудман-«Истархов», ярой поклонницей которого является «Иванова по матери».
Что ж Вшивая не возмутилась сему вопиющему псевдоисторическому факту?
Да потому, что оно было ей не выгодно – ежели «Иванову по матери» чуть коснешься насчет ее «руського» бреда – и все, считай, что нажил себе врага на всю оставшуюся жизнь. )))
Вшивая прекрасно понимает, что такую жирножопую труперду, как «Иванову по матери» лучше иметь среди своих, нежели чем попасть под жернова ее могучих ягодиц.
Мне неохота искать, но здесь столько всего имеется, что «Иванова по матери» наговорила в адрес евреев, Вшивой и липца, и Вшивая с липцом об этом прекрасно знают.
Однако, они молча проглотили все, когда-то сказанное новой подружкой, и сделали вид, что ничего не было.
А оно есть и никуда не делось.
)))
Тут уже все знают: чем первые отличаются от вторых, а вторые от первых.
Может, пора переходить в другое русло?
)))
Но в сущности это один и тот же язык. И что бы ни надевал на себя еврей: ермолку, пейсы и лапсердак, или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм, или атеизм и ницшеанство, беспросветную, оскорбленную брезгливость к гою (свинья, собака, гой, верблюд, осел, менструирующая женщина — вот «нечистое» нисходящими степенями по Талмуду), или ловкую теорию о «всечеловеке», «всебоге» и «вседуше» — это все от ума и внешности, а не от сердца и души.
И потому каждый еврей ничем не связан со мною: ни землей, которую я люблю, ни языком, ни природой, ни историей, ни потом, ни кровью, ни любовью, ни ненавистью. Потому что в еврейской крови зажигается ненависть только против врагов Израиля.
Если мы все — люди, — хозяева земли, то еврей — всегдашний гость. Он, даже, нет, не гость, а король-авимелех, попавший чудом в грязный и черный участок при полиции. Что ему за дело до того, что рядом кричат и корчатся пьяные избиваемые рабы? Что ему за дело до того, что на окнах кутузки нет цветов, и что люди, ее наполняющие, глупы, грязны и злы? И если придут другие, чуждые ему люди, хлопотать за него, извиняться перед ним, жалеть о нем и освобождать его — то разве король отнесется к ним с благодарностью? Королю лишь возвращают то, что принадлежит ему по священному, божественному праву. Со временем, снова заняв и укрепив свой 5000-летний трон, он швырнет своим бывшим заступникам кошелек, наполненный золотом, но в свою столовую их не посадит. Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не только толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! Ни умиления, ни признательности ждать нам нечего от еврея. Так, Николай I, думая навеки осчастливить Пушкина, произвел его в камер-юнкеры.
Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. Конотопский цуриц идет верой, молитвой, ритуалом, страданием. Волынский — неизбежно душою, бундом (сионизмом). И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. Пусть ум Волынского даже и не верит в сионизм, но каждая клеточка его тела стремится в Сион. К чему же еврею по дороге в чужой стране строить дом, украшать чужую землю цветами, единиться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе.
И оттого-то вечный странник, — еврей, таким глубоким, но почти бессознательным, инстинктивным, привитым 5000-летней наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку. Оттого-то хороший еврей прекрасен, но только по-еврейски, а плохой отвратителен, но по-всечеловечески.
Оттого-то, в своем странническом равнодушии к судьбам чужих народов, еврей так часто бывает сводником, торговцем живым товаром, вором, обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь честным и чистым евреем.
Вот мы и добрались до языка, а стало быть, сейчас будет и очередь Чирикова и его правоты.
Нельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. Это не он — не Волынский, не Юшкевич, не Малкин, и не цадик, — а его 5000 лет истории, у которой вообще даже ошибки логичны. И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессий и исповедания веры, хочет неприкосновенности дома и личности, то не давать ему их — величайшая подлость. И всякое насилие над евреем — насилие надо мной, потому, что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя любви ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Ибо моя пантеистическая любовь древнее на сотни тысяч лет и мудрее и истиннее еврейской исключительной любви к еврейскому народу.
Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь — поможем им. Не будем обижаться их королевским презрением и неблагодарностью — наша мудрость древнее и неуязвимее. Великий, но бездомный народ или рассеется и удобрит мировую кровь своей терпкой, пахучей кровью, или будет естественно (но не насильственно!) умерщвлен.
Но есть одна — только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей — вообще легко ко всему приспосабливающийся — относится с величайшей небрежностью.
Кто станет спорить об этом?
Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от «свистуна» (словечко Л. Толстого) М. Нордау, и кончая засранным Оскаром Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям.
Мало ли чего они еще не наделали с русским словом. И наделали, и делают не со зла, не нарочно, а из-за тех же естественных глубоких свойств своей племенной души — презрения, небрежности, торопливости.
Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты — куда хотите! Но не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. А вы впопыхах его нам вывихнули и даже сами этого не заметили, стремясь в свой Сион. Вы его обоссали, потому что вечно переезжаете на другую квартиру, и у вас нет ни времени, ни охоты, ни уважения для того, чтобы поправить свою ошибку.
И так, именно так, думаем в душе все мы — не истинно, а — просто русские люди. Но никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Не одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту же самую ошибку, которую оно делает, когда запрещает посредственный роман — и тем создает ему шум, а автору — лавры гения и мученика.
Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока и несмела! Оттого она и попала в лужу мелких, личных счетов, вместо того, чтобы зажечься большим и страстным огнем. И проницательные жиды мгновенно поняли это и заключили Чирикова в банку авторской зависти, и Чирикову оттуда не выбраться.
Они сделали врага смешным. А произошло это именно оттого, что Чириков не укусил, а послюнил. И мне очень жаль, что так неудачно и жалко вышло. Сам Чириков талантливее всех их евреев вместе: Аша, Волынского, Дымова, А. Федорова, Ашкенази и Шолом Алейхема, — потому что иногда от него пахнет и землей, и травой, а от них всего лишь жидом. А он и себя посадил, и дал случай жидам лишний раз заявить, что каждый из них не только знаток русской литературы и русской критики, но и русский писатель, но что нам об их литературе нельзя и судить.
Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, умному, щедрому, нежному душой, но чересчур мягкосердечному человеку привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но по привычке ставшая давней любовницей.
И держится она около него воплями, угрозами скандала, угрозой отравиться, клеветой, шантажом, анонимными письмами, а главное — жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности.
И самое верное средство — это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении.
Целую,
P.S. сие письмо, конечно, не для печати, ни для кого, кроме Тебя.
P.P.S. Меня просит (Рославлев) подписаться под каким-то протестом ради Чирикова. Я отказался. Спасибо за ружье.
Александр Иванович Куприн выразился по данному вопросу куда как более обширнее, имея в виду, конечно же не евреев, а тех самых жидов:
Копия письма А.И. Куприна Ф.Д. Батюшкову от 18 марта 1909 г., посланного из Житомира. Хранится в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Фонд 20, ед. хран. 15.125.ХСб 1.
Чириков — (хотя у меня вышел не то Водовозов, не то Измайлов) — прекрасный писатель, славный товарищ, хороший семьянин, но в столкновении с Шолом Ашем он был совсем неправ.2 Потому, что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать — кусай! А он не укусил, а только послюнил.
Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуйте-ка еврея!?
Ого-го! Какой вопль и визг поднимется среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и, особенно громко, среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист, Куприн; каждый еврей родится на свет божий с предначертанной миссией быть русским писателем.
Я помню, что Ты в Даниловском возмущался, когда я, дразнясь, звал евреев жидами. Я знаю также, что Ты — самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире — Ты всегда далек от мотивов боязни, или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если Ты рассердился на эту банду литературной сволочи — стало быть, охалпели от наглости.
И так же, как Ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом: «Ей-Богу, надоело возиться с их болячками!»
Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов, Иорданский. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и обо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну! — в лучшем случае как об enfant terrible.3 Но в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представь себе такую) собака.
Целое племя из 10 тыс. человек каких-то айнов, или гиляков, или ороченов, где-то на крайнем севере, перерезали себе глотки, потому что у них пали олени. Стоит ли о таком пустяке думать, когда у Хайки Мильман в Луцке выпустили пух из перины? (А ведь чего-нибудь да стоит та последовательность, с которой их били и бьют во все времена, начиная от времени египетских фараонов!) Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину и лебеду — и ведь из года в год! Но мы, русские писатели, т.е. Ты, я, Пошехонов, Водовозов, Гальперин, Шполянский, Городецкий, Шайкевич и Кулаков испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ. У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым обратился в один сплошной лупанарий, разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке — и вот, ей-богу, по поводу всего этого океана зла, несправедливости, насилия и скорби было выпущено гораздо меньше воплей, чем при «инциденте Чириков — Шолом Аш», выражаясь тем же жидовским газетным языком. Отчего? Оттого, что и слону, и клопу одинаково больна боль, но раздавленный клоп громче воняет.
Мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше, и отдаем за нее свою жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию, или идем волонтерами к Гаррибальди и пойдем, если будет случай, к восставшим ботокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не от того ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа с Жоресом и Бебелем, с немецкими и французскими буржуа во главе.
И пусть это будет так. Тверже, чем в мой завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт — горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Но я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И, чтобы доказать Тебе, что мой взгляд правилен, я Тебе приведу тридцать девять пунктов.
Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал «извините», побежал в угол мастерской и стал ссать на обои, и, когда его клиент окоченел от изумления, фигаро спокойно объяснил: «Ничего-с. Все равно завтра переезжаем-с». Таким цирюльником во всех веках и во всех народах был жид с его грядущим Сионом, за которым он всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за клочком сена, повешенным впереди ее оглобель.
Пусть свободомыслящие Юшкевич, Шолом Аш, Свирский и даже Васька Раппопорт не говорят мне с кривой усмешкой об этом стихийном стремлении как о детском бреде. Этот бред им, рожденным от еврейки, еврея — присущ так же, как Завирайке охотничье чутье и звероловная страсть. Этот бред сказывается в их скорбных глазах, в их неискоренимом рыдающем акценте, в плачущих завываниях на конце фраз, в тысячах внешних мелочей, но главное — в их поразительной верности религии, а отсюда, стало быть, по свойствам этой религии — и в гордой отчужденности от всех других народов.
Корневые волокна дерева вовсе не похожи на его цветы, а цветы на плоды, но все они — одно и то же, и, если внимательно пожевать корешок и заболонь, и цветок, и плод, и косточку, то найдешь в них общий вкус. И если мы примем мишуреса из Проскурова, балагуду из Шклова, сводника из Одессы, фактора4 из Меджибожи, цадека из Крыжополя, ходеса из Фастова, баколяра, шмуклера, контрабандиста и т.д. — за корни, а Волынского5 с Дымовым и с Ашкенази за цветы, а Юшкевича с Дымовым за плоды, а их творения за семена — то во всем этом растении мы найдем один вкус — еврейскую душу, и один сок — еврейскую кровь.
А кровь — это нечто совсем особенное, как сказал Гете. У всех народов мира кровь смешанная и отливает пестротой. У одних евреев кровь чистая, голубая, 5000 лет храненная в беспримерной герметической закупорке. Но зато ведь в течение этих 5000 лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословлен и одухотворен — одной религией! — от рождения до смерти, в еде, питье, спанье, любви, ненависти, горе и веселье. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории. Но именно поэтому-то душа Шолома Аша и Волынского и душа Гайсинского меламеда мне более чужда, чем душа башкира, финна, или даже японца.
Религия же еврея — и в молитвах, и в песнях, и в сладком шепоте матери над колыбелью, и в приветствиях, и в обрядах говорит об одном и том же каждому еврею: и бедному еврейскому извозчику, и саронскому цветку еврейского гения — Волынскому. Пусть в Волынском и в балагуде ее слова отражаются несколько по-разному.
Балагуда: еврейский народ — «избранный» божий народ и ни с кем не должен смешиваться;
Волынский и Аш: еврейский народ — самый талантливый, с самой аристократической кровью;
Балагуда: но бог разгневался на него за его грехи и послал ему испытания в среде иноплеменных;
Волынский и Аш: исторические условия лишили его государственности и почвы и подвергли гонениям;
Балагуда: но он же пошлет Мессию и сделает евреев властителями мира.
Волынский и Аш: никакие гонения не сокрушили еврейства, и все лучшее сделано и будет сделано евреями.
↓
Тут вопрос весьма интересный.
В понятии современного контекста, если «еврей по паспорту» не гадит другим людям, не пытается возвысится над ними, а живет общими интересами той среды, в которой он находится, значит этот еврей ничем не отличается ни от какого-либо представителя иной нации/народности/этноса… не буду повторятся – все оно уже было.
И к такому еврею все относятся с должным уважением и вообще.
Но, если еврей раздувает ноздри; один, или в составе группы, начинает портить атмосферу все окружающим неевреям, значит, он автоматически попадает в разряд жидов.
На сегодняшний день происхождение слова «жид» на Руси так и не выяснено – то ли оно появилось до пришествия неправильных евреев, то ли после.
Если «до», значит, вообще, с русских взятки гладки, если после – тогда почему мы, например, в детстве, называли какого-нибудь сверстника-жадину «жидом», совершенно не задумываясь ни об каких евреях?
Если рассматривать Русскую Литературу, то, бесспорно, за редким исключением (Гликберг, Маршак, Гинзбург-Галич), жиды ее только испортили.
И насчет рифм – тоже:
domstihov.org/article/2021/03/28/proishozhdenie-netochnoy-rifmy-istoricheskiy-ekskurs.html
↓