Да, у бундесов пердеть в общественных местах – в порядке вещей.
Я тут случайно рыгнул после дачного обеда с литром – так матушка мне целую лекцию прочитала на тему. А потом потомок меня продублировал.
Получилось забавно – на него у нее сил уже не осталось. )))
Но никто не отменял понятие «благородная отрыжка». )))
Я – вообще, из дикого народа, мне можно.
«Экономистов» не слушаю, хотя в нарды периодически играю.
От Хуйла охуевают все, да хуле толку? Вернулись в средневековье, в темные времена, однако, ход Истории никто не отменял – будут и бунты и революции, и гильотины, и свергнутые правители, посаженные на кол.
А который этот Йоффе – это не тот. Их в России – как в Бразилии донов Педро. ))) И, почти каждый, – жулик.
А, в домашних условиях их можно различить только на ощупь: у юкки листья шершавые, у драцены – гладкие.
Попробуй. )))
ЧМ по футболу – очередное отвлечение норода от насущных проблем?
У нас все гайцы в белых рубашках, крайние полосы при въезде/выезде в город грехов перекрыты, ловят террористов.
В каком-то подмосковно-зажопинском ТЦ видел четверых нетрезвых мексиканцев в пончо и сомбреро. Как они туда попали – ХЗ.
Нужно было сфотографировать страдальцев, но сильно спешил и не стал заморачиваться.
Я, как рыболов, знаю, что изначально понятие «троллинг» — это когда ловится рыба на искусственную приманку с борта движущегося плавсредства.
Грамотный Интернет-троллинг – штука нужная, полезная и очень интересная.
Того же дурака-липца троллили столь часто, что он совсем ебнулся башкой и, если бы не срушные функции, о которых я уже упоминал («удались замечание», «внести в черный список» и «пожаловаться модератору»), гришку, точно, отправили бы в психушку.
Почему-то у всех этих «исследователей» на первом месте стоят всякие надуманно-негативные штуки, типа «советская армия оказалась не готова», «Сталин был пьян», и т.д. и т.п., а об личном мужестве советских людей, давших достойный отпор захватчикам, они специально умалчивают.
Номерного бы на линию фронта – дык, он сразу побежал сдаваться. Да еще справку предъявил, мол, я весь полностью ваш, здесь по заданию и вообще.
А, там «вечный бой» без снящегося покоя.
Единственный срушный «конкурс», куда липец может безнаказанно вползти – это замуделанный неким «Алексеем» — стукачом и долбоебом.
Гришка за него горой, но Вшивая встала в позу и начала тупить.
Помните, хайфицкая засранка вывалила свои «размышления об породиях», а канадский мудень, который, казалось бы, больше всех заинтересован в данном вопросе, обошел ее высер стороной.
Разногласия-с.
Вывод простой: они почему пытаются сожрать всех окружающих и постоянно провоцируют различные конфликты?
Дык, когда оставшиеся несъедобные окружающие перестанут реагировать на провокации, наши фигуранты начнут есть друг друга – закон Природы, однако.
Однако, фигуранты всегда смогут отыскать врагов в кравчуковских пенатах – так уж они устроены, пенаты эти.
За избушкой ветхой деревянной,
Две тропинки скручены петлёй…
Доцветает жёлтая поляна:
Семена помчатся над землёй,
Полетят, куда — не знают сами,
Часть — навстречу участи такой:
На асфальте сером, под ногами,
Станут серой пылью городской.
— Максимальный полет семян полевых трав – километр-полтора; может, в каких российских дебрях и существуют ветхие деревянные избушки рядом с городом, но выглядит оное – не комильфо.
Косяк №2:
Полетят, куда — не знают сами
— Семенам, в общем-то, по хую, куда лететь – у них нет мозга, следовательно, им думать («знать») нечем.
Сюда же относятся строчки
Для других, летящих вдаль бесстрашно
и
Огород иным казался раем
— Тупизм автора, как всегда, на высоте.
Косяк №3:
Отцветает жёлтая поляна,
Отдавая золото земле
— Семена способны перемещаться на более-менее дальние расстояния только в желудках птиц и млекопитающих.
И выходят они (семена), естественно, вместе с говном (в просторечье – «золотом», см. «золотарь»)
Поэтому, когда липец пишет: «Впечатляюще! Вот так и у людей сУдьбы складываются по-разному», а Номерной добавляет: «Конечно, это не только о растениях», ежу понятно, что они жалуются на свою судьбу: мол, высрали нас не в том месте, теперь мы маемся.
А Хуйсельникова даже не поняла, какую хрень она насочиняла.
Подумаешь! Штангисты – те, вообще, на соревнованиях пердят в открытую, и это считается нормой.
А Хуйло… Ну, да, своеобразный рекордсмен: никому никогда не удавалось за 18 лет насрать на сто пятьдесят миллионов человек, а он смог.
Это ж сколько говна нужно было произвести?..
Ща, кстати, подсчитаем.
Среднестатистический человек выкладывает из себя ~ 200 грамм «золота» в сутки.
Умножаем 0,2 на 365, затем на 18. Получаем 1300 кг с копейками, плюс-минус високосные годы и незапланированные расстройства/закрепления; короче, пусть будет тонна триста пятьдесят.
Поделим эту тонну на все население страны. Получается полная хуйня: голуби – и то больше срут нам на головы.
Нет, сто пудово, Путен – уникум.
… Разгребаю дела в СНТ. Там тоже когда-то был председатель (кстати, персональный друг Каца-Лужкова – оный ему за особые заслуги аж «Волгу» подарил), тот умудрился дважды продать Товариществу ранее купленные(!) столбы линии электропередач, затем деньги положил на какой-то тайный счет и тут же объявил, что счет закрыли, а денежки – тю-тю.
А звали чувака – Наум Абрамович Иоффе.
Заметьте, Вшивая призывает всех воевать («не сбегайте – дайте бой»).
Что это значит? Мол, не фига решать вопрос миром – идите деритесь, не зря я всех вас натравила друг на друга? Главное – устроить междоусобицу, а уж в ней я развернусь – проявлю себя со всех своих толстожопых сторон.
Я знаю десятки достойных (и весьма известных) авторов сайта с.ру, которых никто никогда не троллил, и которым никто не писал никаких «гадостей».
Почему же им – «никто не писал», а нашим обиженным – по их собственным признаниям – строчат чуть ли не каждый час?
И почему их, вообще, принято троллить?
Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в неё так:
– Пожалуйста… Да… Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Профессор Преображенский. Пётр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Пётр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции.
Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооружённых револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть её.
– Позвольте, профессор, – начал Швондер, меняясь в лице.
– Извините… У меня нет возможности повторить всё, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.
Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.
– Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? О, нет, Пётр Александрович! О нет. Больше я так не согласен. Терпение моё лопнуло. Это уже второй случай с августа месяца. Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но, чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы моё имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.
– Позвольте, профессор, – сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, вы извратили наши слова.
– Попрошу вас не употреблять таких выражений.
Швондер растерянно взял трубку и молвил:
– Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение…
Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…
Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
«Как оплевал! Ну и парень!» – восхищённо подумал пёс, – «что он, слово, что ли, такое знает? Ну теперь можете меня бить – как хотите, а я отсюда не уйду.
Трое, открыв рты, смотрели на оплёванного Швондера.
– Это какой-то позор! – несмело вымолвил тот.
– Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Петру Александровичу…
– Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.
Глаза женщины загорелись.
– Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдём… Только я, как заведующий культотделом дома…
– За-ве-дующая, – поправил её Филипп Филиппович.
– Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.
– Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.
Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налётом.
– Почему же вы отказываетесь?
– Не хочу.
– Вы не сочувствуете детям Германии?
– Сочувствую.
– Жалеете по полтиннику?
– Нет.
– Так почему же?
– Не хочу.
Помолчали.
– Знаете ли, профессор, – заговорила девушка, тяжело вздохнув, – если бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом (блондин дёрнул её за край куртки, но она отмахнулась) лица, которых, я уверена, мы ещё разъясним, вас следовало бы арестовать.
– А за что? – с любопытством спросил Филипп Филиппович.
– Вы ненавистник пролетариата! – гордо сказала женщина.
– Да, я не люблю пролетариата, – печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.
– Зина, – крикнул Филипп Филиппович, – подавай обед. Вы позволите, господа?
Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приёмную, молча переднюю и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.
Пёс встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз».
М.А. Булгаков, «Собачье сердце».
*** Мысль такова: должна быть какая-то высшая инстанция, которая могла бы – на законодательном уровне – отстранить пресловутую шайку от прочтения чьих-либо литературных текстов.
Тогда им не над кем будет издеваться и выдавать на гора свои лживые и глупые мыслишки, тогда они начнут грызть друг друга, а победителя мы отловим и посадим в клетку на всеобщее обозрение.
«…Окончательно пёс очнулся глубоким вечером, когда звоночки прекратились и как раз в то мгновение, когда дверь впустила особенных посетителей. Их было сразу четверо…
«Этим что нужно?» – удивлённо подумал пёс.
Гораздо более неприязненно встретил гостей Филипп Филиппович. Он стоял у письменного стола и смотрел на вошедших, как полководец на врагов.
Ноздри его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на ковре.
– Мы к вам, профессор, – заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, – вот по какому делу…
– Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, – перебил его наставительно Филипп Филиппович, – во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филипповича. Молчание продолжалось несколько секунд и прервал его лишь стук пальцев Филиппа Филипповича по расписному деревянному блюду на столе.
– Во-первых, мы не господа, – молвил, наконец, самый юный из четверых, персикового вида.
– Во-первых, – перебил его Филипп Филиппович, – вы мужчина или женщина?
Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной.
– Какая разница, товарищ? – спросил он горделиво.
– Я – женщина, – признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел. Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших – блондин в папахе.
– В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор, – внушительно сказал Филипп Филиппович.
– Я вам не милостивый государь, – резко заявил блондин, снимая папаху.
– Мы пришли к вам, – вновь начал чёрный с копной.
– Прежде всего – кто это мы?
– Мы – новое домоуправление нашего дома, – в сдержанной ярости заговорил чёрный. – Я – Швондер, она – Вяземская, он – товарищ Пеструхин и Шаровкин. И вот мы…
– Это вас вселили в квартиру Фёдора Павловича Саблина?
– Нас, – ответил Швондер.
– Боже, пропал калабуховский дом! – в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками.
– Что вы, профессор, смеётесь?
– Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, – крикнул Филипп Филиппович, – что же теперь будет с паровым отоплением?
– Вы издеваетесь, профессор Преображенский?
– По какому делу вы пришли ко мне? Говорите, как можно скорее, я сейчас иду обедать.
– Мы, управление дома, – с ненавистью заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…
– Кто на ком стоял? – крикнул Филипп Филиппович, – потрудитесь излагать ваши мысли яснее.
– Вопрос стоял об уплотнении.
– Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?
– Известно, – ответил Швондер, – но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живёте в семи комнатах.
– Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.
Четверо онемели.
– Восьмую! Э-хе-хе, – проговорил блондин, лишённый головного убора, однако, это здорово.
– Это неописуемо! – воскликнул юноша, оказавшийся женщиной.
– У меня приёмная – заметьте – она же библиотека, столовая, мой кабинет – 3. Смотровая – 4. Операционная – 5. Моя спальня – 6 и комната прислуги – 7. В общем, не хватает… Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?
– Извиняюсь, – сказал четвёртый, похожий на крепкого жука.
– Извиняюсь, – перебил его Швондер, – вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.
– Даже у Айседоры Дункан, – звонко крикнула женщина.
С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело и он не произнёс ни одного звука, выжидая, что будет дальше.
– И от смотровой также, – продолжал Швондер, – смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.
– Угу, – молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, – а где же я должен принимать пищу?
– В спальне, – хором ответили все четверо.
Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.
– В спальне принимать пищу, – заговорил он слегка придушенным голосом, – в смотровой читать, в приёмной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!.. – вдруг рявкнул он и багровость его стала жёлтой. – Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где её принимают все нормальные люди, то есть, в столовой, а не в передней и не в детской.
– Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, – сказал взволнованный Швондер, – мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.
– Ага, – молвил Филипп Филиппович, – так? – И голос его принял подозрительно вежливый оттенок, – одну минуточку попрошу вас подождать.
«Вот это парень, – в восторге подумал пёс, – весь в меня. Ох, тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет. Не знаю ещё – каким способом, но так тяпнет…
Бей их! Этого голенастого взять сейчас повыше сапога за подколенное сухожилие… Р-р-р…»
Все, что пишет Вшивая, нужно делить на две составляющие: нас трогать нельзя, «врагов» нужно уничтожать.
Поэтому она такая правильная по отношению к своим, и такая агрессивная насчет чужих.
Но ее писанину, прежде всего, необходимо рассматривать в ракурсе самокритики и критики приближенных особ – тогда картинка складывается на все сто.
Каждая фраза Вшивой – камень в огород липца, Хуйсельниковой и т.д.
Но хайфицкая кассирша, с наглостью, свойственной только жидам (хуцпа, ага), предпочитает переводить стрелки на других.
Но они не могут по-другому – это у них в крови, они так воспитаны.
Уроды потому что. Мутанты рода человеческого.
Есть вещи, которые вне стеба.
Я ж из полностью милитаризированной семьи – мои предки отметились в Истории еще во время Польской войны XVIII века, Пугачевского восстания, а потом дошли до Парижа в Первую Отечественную, и во Второй немало за Родину повоевали и гибли, кстати, за нее же. Да и вообще…
Нельзя равнодушно проходить мимо всякого говна, которое ставит под сомнение героизм наших народов, исходя из своих личных, или чьих-то персонально-националистических убеждений.
Да, хер их там, жидов, разберет – маму с чемоданом лишили гражданства, или ее заодно исключили из Партии за того, что Вшивая приставала к студентам в троллейбусах…
Темна вода в облацех.
Но, в результате, идейные предатели оказались неприкаянными «за пределами».
Вот и делают хорошую мину при плохой игре: нищеброд липец ворует яблоки с общественного пляжа и с голодухи жрет неполиткошерную свиную тушенку, а старушка Вшивая постоянно застревает в дверях, убегая на работу – ей приходиться пахать 24 часа в сутки, чтобы хоть как-то существовать в малогабаритной комнатенке марокканского общежития.
Отсюда вся их злоба и зависть.
Я никогда не делил авторов на «слабый» и «сильный», мне до фонаря: как и что кто пишет: ежели что и озвучивал, так это насмешку над тенденцией массового бумагомарания.
Но именно такие примитивно-буйные личности, как Вшивая, липец, Хуйсельникова and иже с ними заставили меня – жизнерадостного эпикурейца – конкретизировать свои умозаключения и подвести теорию под конкретные факты: нельзя писать так, как пишут наши фигуранты – это крайне вредно для Русской Поэзии – раз, и два – подлость, ложь, фанфаронство, вкупе со всеми другими отрицательными человеческими качествами, присущие примитивно-буйным – очень далеки от Поэзии, как таковой.
Чтобы деятели о себе не мнили, как бы они не выпукивали примитивнейшие тексты, никогда им не стать поэтами. Не дано. Даже «технически».
А уж об моральной составляющей я и не говорю – там совсем шансов нет.
А это говорит о многом.
«Кукушка хвалит петуха
За то, что хвалит он кукушку»
/В надежде будущих хвалеб/.
И никто не хочет включать мозги.
Я тут случайно рыгнул после дачного обеда с литром – так матушка мне целую лекцию прочитала на тему. А потом потомок меня продублировал.
Получилось забавно – на него у нее сил уже не осталось. )))
Но никто не отменял понятие «благородная отрыжка». )))
Я – вообще, из дикого народа, мне можно.
«Экономистов» не слушаю, хотя в нарды периодически играю.
От Хуйла охуевают все, да хуле толку? Вернулись в средневековье, в темные времена, однако, ход Истории никто не отменял – будут и бунты и революции, и гильотины, и свергнутые правители, посаженные на кол.
А который этот Йоффе – это не тот. Их в России – как в Бразилии донов Педро. ))) И, почти каждый, – жулик.
)))
Попробуй. )))
ЧМ по футболу – очередное отвлечение норода от насущных проблем?
У нас все гайцы в белых рубашках, крайние полосы при въезде/выезде в город грехов перекрыты, ловят террористов.
В каком-то подмосковно-зажопинском ТЦ видел четверых нетрезвых мексиканцев в пончо и сомбреро. Как они туда попали – ХЗ.
Нужно было сфотографировать страдальцев, но сильно спешил и не стал заморачиваться.
)))
Грамотный Интернет-троллинг – штука нужная, полезная и очень интересная.
Того же дурака-липца троллили столь часто, что он совсем ебнулся башкой и, если бы не срушные функции, о которых я уже упоминал («удались замечание», «внести в черный список» и «пожаловаться модератору»), гришку, точно, отправили бы в психушку.
)))
Номерного бы на линию фронта – дык, он сразу побежал сдаваться. Да еще справку предъявил, мол, я весь полностью ваш, здесь по заданию и вообще.
Монолог про булки
Устала ждать! – Давай, пощупай! –
В них целлюлиту места нет –
Сам рассмотри его под лупой;
Ведь мой конек – кордебалет:
В экстазе дрыгаю ногами,
Когда пишу свои стехи –
Из строк сплетаю оригами –
Я паетеса от сохи.
Меня похвалит каждый встречный,
На грудь блудливо упадет…
И поклянется в страсти вечной,
Но рядом муж. Он – идиот:
Ему бы денежек побольше
Срубить, пока у нас сезон…
…Бля, довелось дружочку Мойше
Мои стехи угнать в полон.
(Пардон, не Мойше, а «гришутке»),
Но все равно, подлец, угнал!
Мне – паетичной проститутке –
Помял межбулочный канал.
И булки сразу посдувались,
Их оболочка растеклась!
Был – и растрескался физалис,
А что поделать? – ипостась…
Учтите, Шурик, я страдаю! –
Вы не приедете ко мне!
И, не прижав мой зад к сараю,
Так и прибудете вовне.
)))
Единственный срушный «конкурс», куда липец может безнаказанно вползти – это замуделанный неким «Алексеем» — стукачом и долбоебом.
Гришка за него горой, но Вшивая встала в позу и начала тупить.
Помните, хайфицкая засранка вывалила свои «размышления об породиях», а канадский мудень, который, казалось бы, больше всех заинтересован в данном вопросе, обошел ее высер стороной.
Разногласия-с.
Вывод простой: они почему пытаются сожрать всех окружающих и постоянно провоцируют различные конфликты?
Дык, когда оставшиеся несъедобные окружающие перестанут реагировать на провокации, наши фигуранты начнут есть друг друга – закон Природы, однако.
Однако, фигуранты всегда смогут отыскать врагов в кравчуковских пенатах – так уж они устроены, пенаты эти.
)))
За избушкой ветхой деревянной,
Две тропинки скручены петлёй…
Доцветает жёлтая поляна:
Семена помчатся над землёй,
Полетят, куда — не знают сами,
Часть — навстречу участи такой:
На асфальте сером, под ногами,
Станут серой пылью городской.
— Максимальный полет семян полевых трав – километр-полтора; может, в каких российских дебрях и существуют ветхие деревянные избушки рядом с городом, но выглядит оное – не комильфо.
Косяк №2:
Полетят, куда — не знают сами
— Семенам, в общем-то, по хую, куда лететь – у них нет мозга, следовательно, им думать («знать») нечем.
Сюда же относятся строчки
Для других, летящих вдаль бесстрашно
и
Огород иным казался раем
— Тупизм автора, как всегда, на высоте.
Косяк №3:
Отцветает жёлтая поляна,
Отдавая золото земле
— Семена способны перемещаться на более-менее дальние расстояния только в желудках птиц и млекопитающих.
И выходят они (семена), естественно, вместе с говном (в просторечье – «золотом», см. «золотарь»)
Поэтому, когда липец пишет: «Впечатляюще! Вот так и у людей сУдьбы складываются по-разному», а Номерной добавляет: «Конечно, это не только о растениях», ежу понятно, что они жалуются на свою судьбу: мол, высрали нас не в том месте, теперь мы маемся.
А Хуйсельникова даже не поняла, какую хрень она насочиняла.
)))
А Хуйло… Ну, да, своеобразный рекордсмен: никому никогда не удавалось за 18 лет насрать на сто пятьдесят миллионов человек, а он смог.
Это ж сколько говна нужно было произвести?..
Ща, кстати, подсчитаем.
Среднестатистический человек выкладывает из себя ~ 200 грамм «золота» в сутки.
Умножаем 0,2 на 365, затем на 18. Получаем 1300 кг с копейками, плюс-минус високосные годы и незапланированные расстройства/закрепления; короче, пусть будет тонна триста пятьдесят.
Поделим эту тонну на все население страны. Получается полная хуйня: голуби – и то больше срут нам на головы.
Нет, сто пудово, Путен – уникум.
… Разгребаю дела в СНТ. Там тоже когда-то был председатель (кстати, персональный друг Каца-Лужкова – оный ему за особые заслуги аж «Волгу» подарил), тот умудрился дважды продать Товариществу ранее купленные(!) столбы линии электропередач, затем деньги положил на какой-то тайный счет и тут же объявил, что счет закрыли, а денежки – тю-тю.
А звали чувака – Наум Абрамович Иоффе.
)))
Что это значит? Мол, не фига решать вопрос миром – идите деритесь, не зря я всех вас натравила друг на друга? Главное – устроить междоусобицу, а уж в ней я развернусь – проявлю себя со всех своих толстожопых сторон.
Я знаю десятки достойных (и весьма известных) авторов сайта с.ру, которых никто никогда не троллил, и которым никто не писал никаких «гадостей».
Почему же им – «никто не писал», а нашим обиженным – по их собственным признаниям – строчат чуть ли не каждый час?
И почему их, вообще, принято троллить?
Ответ очевиден: заслужили, хуле.
)))
Дни скрываются в прошлом, как в бурой золе©
Пиздец.
И оно еще об рассуждает о высоком и пытается учить писать стихи?
А по ебалу?А не стыдно ли?Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в неё так:
– Пожалуйста… Да… Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Профессор Преображенский. Пётр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Пётр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции.
Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооружённых револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть её.
– Позвольте, профессор, – начал Швондер, меняясь в лице.
– Извините… У меня нет возможности повторить всё, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.
Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.
– Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? О, нет, Пётр Александрович! О нет. Больше я так не согласен. Терпение моё лопнуло. Это уже второй случай с августа месяца. Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но, чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы моё имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.
– Позвольте, профессор, – сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, вы извратили наши слова.
– Попрошу вас не употреблять таких выражений.
Швондер растерянно взял трубку и молвил:
– Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение…
Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…
Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
«Как оплевал! Ну и парень!» – восхищённо подумал пёс, – «что он, слово, что ли, такое знает? Ну теперь можете меня бить – как хотите, а я отсюда не уйду.
Трое, открыв рты, смотрели на оплёванного Швондера.
– Это какой-то позор! – несмело вымолвил тот.
– Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Петру Александровичу…
– Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.
Глаза женщины загорелись.
– Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдём… Только я, как заведующий культотделом дома…
– За-ве-дующая, – поправил её Филипп Филиппович.
– Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.
– Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.
Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налётом.
– Почему же вы отказываетесь?
– Не хочу.
– Вы не сочувствуете детям Германии?
– Сочувствую.
– Жалеете по полтиннику?
– Нет.
– Так почему же?
– Не хочу.
Помолчали.
– Знаете ли, профессор, – заговорила девушка, тяжело вздохнув, – если бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом (блондин дёрнул её за край куртки, но она отмахнулась) лица, которых, я уверена, мы ещё разъясним, вас следовало бы арестовать.
– А за что? – с любопытством спросил Филипп Филиппович.
– Вы ненавистник пролетариата! – гордо сказала женщина.
– Да, я не люблю пролетариата, – печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.
– Зина, – крикнул Филипп Филиппович, – подавай обед. Вы позволите, господа?
Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приёмную, молча переднюю и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.
Пёс встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз».
М.А. Булгаков, «Собачье сердце».
***
Мысль такова: должна быть какая-то высшая инстанция, которая могла бы – на законодательном уровне – отстранить пресловутую шайку от прочтения чьих-либо литературных текстов.
Тогда им не над кем будет издеваться и выдавать на гора свои лживые и глупые мыслишки, тогда они начнут грызть друг друга, а победителя мы отловим и посадим в клетку на всеобщее обозрение.
)))
«…Окончательно пёс очнулся глубоким вечером, когда звоночки прекратились и как раз в то мгновение, когда дверь впустила особенных посетителей. Их было сразу четверо…
«Этим что нужно?» – удивлённо подумал пёс.
Гораздо более неприязненно встретил гостей Филипп Филиппович. Он стоял у письменного стола и смотрел на вошедших, как полководец на врагов.
Ноздри его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на ковре.
– Мы к вам, профессор, – заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, – вот по какому делу…
– Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, – перебил его наставительно Филипп Филиппович, – во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филипповича. Молчание продолжалось несколько секунд и прервал его лишь стук пальцев Филиппа Филипповича по расписному деревянному блюду на столе.
– Во-первых, мы не господа, – молвил, наконец, самый юный из четверых, персикового вида.
– Во-первых, – перебил его Филипп Филиппович, – вы мужчина или женщина?
Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной.
– Какая разница, товарищ? – спросил он горделиво.
– Я – женщина, – признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел. Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших – блондин в папахе.
– В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор, – внушительно сказал Филипп Филиппович.
– Я вам не милостивый государь, – резко заявил блондин, снимая папаху.
– Мы пришли к вам, – вновь начал чёрный с копной.
– Прежде всего – кто это мы?
– Мы – новое домоуправление нашего дома, – в сдержанной ярости заговорил чёрный. – Я – Швондер, она – Вяземская, он – товарищ Пеструхин и Шаровкин. И вот мы…
– Это вас вселили в квартиру Фёдора Павловича Саблина?
– Нас, – ответил Швондер.
– Боже, пропал калабуховский дом! – в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками.
– Что вы, профессор, смеётесь?
– Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, – крикнул Филипп Филиппович, – что же теперь будет с паровым отоплением?
– Вы издеваетесь, профессор Преображенский?
– По какому делу вы пришли ко мне? Говорите, как можно скорее, я сейчас иду обедать.
– Мы, управление дома, – с ненавистью заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…
– Кто на ком стоял? – крикнул Филипп Филиппович, – потрудитесь излагать ваши мысли яснее.
– Вопрос стоял об уплотнении.
– Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?
– Известно, – ответил Швондер, – но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живёте в семи комнатах.
– Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.
Четверо онемели.
– Восьмую! Э-хе-хе, – проговорил блондин, лишённый головного убора, однако, это здорово.
– Это неописуемо! – воскликнул юноша, оказавшийся женщиной.
– У меня приёмная – заметьте – она же библиотека, столовая, мой кабинет – 3. Смотровая – 4. Операционная – 5. Моя спальня – 6 и комната прислуги – 7. В общем, не хватает… Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?
– Извиняюсь, – сказал четвёртый, похожий на крепкого жука.
– Извиняюсь, – перебил его Швондер, – вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.
– Даже у Айседоры Дункан, – звонко крикнула женщина.
С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело и он не произнёс ни одного звука, выжидая, что будет дальше.
– И от смотровой также, – продолжал Швондер, – смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.
– Угу, – молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, – а где же я должен принимать пищу?
– В спальне, – хором ответили все четверо.
Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.
– В спальне принимать пищу, – заговорил он слегка придушенным голосом, – в смотровой читать, в приёмной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!.. – вдруг рявкнул он и багровость его стала жёлтой. – Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где её принимают все нормальные люди, то есть, в столовой, а не в передней и не в детской.
– Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, – сказал взволнованный Швондер, – мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.
– Ага, – молвил Филипп Филиппович, – так? – И голос его принял подозрительно вежливый оттенок, – одну минуточку попрошу вас подождать.
«Вот это парень, – в восторге подумал пёс, – весь в меня. Ох, тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет. Не знаю ещё – каким способом, но так тяпнет…
Бей их! Этого голенастого взять сейчас повыше сапога за подколенное сухожилие… Р-р-р…»
↓
)))
Поэтому она такая правильная по отношению к своим, и такая агрессивная насчет чужих.
Но ее писанину, прежде всего, необходимо рассматривать в ракурсе самокритики и критики приближенных особ – тогда картинка складывается на все сто.
Каждая фраза Вшивой – камень в огород липца, Хуйсельниковой и т.д.
Но хайфицкая кассирша, с наглостью, свойственной только жидам (хуцпа, ага), предпочитает переводить стрелки на других.
Но они не могут по-другому – это у них в крови, они так воспитаны.
Уроды потому что. Мутанты рода человеческого.
А Номерной — клинический идиот.
Я ж из полностью милитаризированной семьи – мои предки отметились в Истории еще во время Польской войны XVIII века, Пугачевского восстания, а потом дошли до Парижа в Первую Отечественную, и во Второй немало за Родину повоевали и гибли, кстати, за нее же. Да и вообще…
Нельзя равнодушно проходить мимо всякого говна, которое ставит под сомнение героизм наших народов, исходя из своих личных, или чьих-то персонально-националистических убеждений.
Темна вода в облацех.
Но, в результате, идейные предатели оказались неприкаянными «за пределами».
Вот и делают хорошую мину при плохой игре: нищеброд липец ворует яблоки с общественного пляжа и с голодухи жрет неполиткошерную свиную тушенку, а старушка Вшивая постоянно застревает в дверях, убегая на работу – ей приходиться пахать 24 часа в сутки, чтобы хоть как-то существовать в малогабаритной комнатенке марокканского общежития.
Отсюда вся их злоба и зависть.
)))
Но именно такие примитивно-буйные личности, как Вшивая, липец, Хуйсельникова and иже с ними заставили меня – жизнерадостного эпикурейца – конкретизировать свои умозаключения и подвести теорию под конкретные факты: нельзя писать так, как пишут наши фигуранты – это крайне вредно для Русской Поэзии – раз, и два – подлость, ложь, фанфаронство, вкупе со всеми другими отрицательными человеческими качествами, присущие примитивно-буйным – очень далеки от Поэзии, как таковой.
Чтобы деятели о себе не мнили, как бы они не выпукивали примитивнейшие тексты, никогда им не стать поэтами. Не дано. Даже «технически».
А уж об моральной составляющей я и не говорю – там совсем шансов нет.