При этом она, чтобы визуально не отрываться от народных масс, пишет не «вы», а «мы», т.е., объединяет себя с теми, кого она пытается обвинить… в своих собственных антиобщественных деяниях.
А, по факту, там должно быть так:
«Я листаю пустые страницы
И в стеклянные зырю глаза.
Я совсем не умею учиться,
Ничего объяснить мне нельзя.
Не ищу я основ мироздания,
Мне на это давно наплевать,
Я забыла, что есть сострадание,
И нельзя никого убивать.
Мне все можно, а горе и радость
Это просто пустые слова.
Я способна на всякую гадость,
Но при этом «качаю права»»
Витюня, в жажде поцелуя,
Шизофрению приласкал,
Она, его мозги трамбуя,
Разила дурня наповал:
«Весна… Денечки скачут к лету,
Пойди, насри на ту, на эту,
Но сделай это tête à tête –
Ведь у тебя есть Интернет:
Ты в нем – герой, боец, владыка,
Красавец – некуда девать,
Умен – твоих мыслишек кадь
Скучна, уныла и безлика…»
Быть психом – очень тяжкий труд,
И санитары тут как тут…
Ну, кто ж виноват в том, что тушка Хуйсельниковой – без обхвата – метр в ширину с каждой стороны по линии талии?
А она этого очень стесняется, вот и вопит насчет «троллинга», хотя оно – никакой не «троллинг», а факт, подтвержденный реальным положением портняжного метра на Ленкину физиологию.
Это у него от половой голодухи. )))
А Пердельников, между прочим, тебя вообще ни в грош не ставит, скотина такая.
Так и написал мне намедни, процитировав мои строчки:
««Моника» –
Подразумеваем «Пердельников»,
Мы говорим: «Пердельников» —
Подразумеваем «Лирекоф».»
А, по-моему, так интереснее и правильнее:
Фекаллер=Чмогилкин=Шмуткин=Скурвенько=Курвасёва.
И твоего имени в евойной «связке» нет.
Не, ну, может, он специально так сделал, чтобы любимый Сосок не заревновал, но факт остается фактом.
Ха, сразу после публикации моего поста Падлов-Nомерной закрыл свою срушную стр-цу, не прошло и часа. )))
Тем не менее, предлагаю сравнить известные Вам отзывы, написанные «Ершовым» и отзывы, настроченные неоднократным «героем» нашего сайта – ковылкинским чучелом:
На мой взгляд – очень похожи.
Изучайте, наслаждайтесь, пока наши «главные по тарелочкам» проанализируют сетевую идентичность заходов сюда Падлова и «Ершова».
Человек – а не специально обученный змеелов, – которого хоть раз укусила гадюка, впредь будет крайне осторожен во время своих передвижений по местами, где обитают ядовитые пресмыкающиеся – ощущения после их укуса невероятные, и весьма болезненные.
«Ершов» наврал.
))) Об чем и речь. )))
Возвращаясь к нашему перманентному семейному противостоянию насчет рифм, скажу так: в человеке все должно быть прекрасно: и сиськи, и попка, личико-ножки, пупок и умственная деятельность.
И что еще за «нету брода?!»? – которое «нету» — к дворниками и кухаркам, у нас – у поэтов с образованием – «нету» не прокатывает, бо в русском литературном языке существует только «нет».
А вот с этим:
«Там, внизу, небо дождиком плачет,
ну, а здесь — бесконечная синь.
Борт, приняв боевую задачу,
рвёт воздушную плоть небеси.
В разогретой сверхзвуком кабине
потом полон высотный костюм.
И глотающим воздух турбинам
важен каждый кубический дюйм.
Здесь от волн неразборчивой связи,
закипают мозги… Треск и шум
что-то важное очень загасят,
и уже не спасёт парашют.
Жизнь и ад разделяют мгновенья:
их ракеты быстрее борта.
Восьмикратная мощь ускоренья
и на пару секунд — слепота.
Неразрывно спаялись ладони
со штурвалом в маневре лихом.
Басурманская смерть не догонит,
если с толком летаешь в «Сухом»**.
Перегрузками давится всмятку
тело на невозвратной черте,
а душа опускается в пятки
при наплывшей в глаза темноте.
Дальше — выдох… Глоток кислорода…
Всё клокочет, но «СУшка»** — жива!
Кто сказал, что в огне нету брода?!
Без надежды нельзя воевать»
— в корне не согласен, каки меющий нехилый такой опыт полетов «в небеси». )))
Здесь от волн неразборчивой связи,
закипают мозги… Треск и шум
что-то важное очень загасят,
и уже не спасёт парашют
— оно прям сплошная дискредитация российских военных технологий, особенно «спасительного парашюта».
Боле того, летуны никогда не думают ни об какой «душе», а насчет «бога» — тем более: работа – есть работа, пусть даже и с риском для жизни.
Не, я не имею ничего против всяких агиток, но, граждане метроманы, имейте совесть сочинять их красиво и правильно, без ложного пафоса – не все люди дураки, не каждому впаришь свою халтуру.
Да, веселил старик. Такую пургу иногда нес – пальчики оближешь.
Вшивая его очень любила…
Кстати, он, помнится, своими стараниями, прикрыл на срушке страничку Г.Ф. Уткина. Но через какое-то время ее возродили, признав ошибочно аннигилированной.
Знаешь, откуда появилась кладбищенская романтика?
Издревле времени погосты считались чем-то нехорошим, неким промежуточным звеном между «здесь и там», обителью нечистой силы и прочим местом, которое нужно посещать только в случае крайней необходимости.
«Миновав Тихий Залив, челны направились вдоль берега; к ночи нужно было достигнуть Острова Мертвых. Путь был не близким, — Остров Мертвых находился около мыса, где раньше стояли землянки стойбища Рода Сороки. Здесь вдоль берега протягивался небольшой, но длинный остров, покрытый лесом; на нем и было племенное кладбище Береговых Людей.
К заходу солнца челны подплывали к острову, отделенному от берега узким проливом. Высаживаться здесь в обычное время никому не позволялось, — племенное кладбище находилось под строгим запретом, и нарушать его не могли даже хранители веры. Запрет снимался только на время похорон»
(С.С. Писарев, «Повесть о Манко Смелом — охотнике из племени Береговых Людей»).
Но в 1802 году Василий Андреевич Жуковский сделал перевод произведения Томаса Грея «Элегия, написанная на сельском кладбище».
Не так, чтобы перевод, а полноценное авторское произведение, написанное «по сюжету». И даже обозвал его совсем по-другому: «Сельское кладбище».
Вот оно, родимое:
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой,
В туманном сумраке окрестность исчезает…
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.
Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.
На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И потом их лица кропилася земля!
Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная… и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!
А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят,
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.
Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.
Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать –
Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный доложил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;
Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.
И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лета, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.
И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?
Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;
Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.
А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.
Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.
Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, — он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.
Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
Которому ничем души не усладить.
Взошла заря — но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла — нигде он не встречался;
Мой взор его искал — искал — не находил.
Наутро пение мы слышим гробовое…
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».
Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.
Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он — чем только мог — слезою;
В награду от творца он друга получил.
Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель-бог.
И все, кладбища преобразились. )))
Если до выхода стихотворения в печать, особо романтические барышни бегали топиться в прудах – по примеру карамзинской Лизы, то отныне они поспешили предаваться своим мечтам на кладбищах.
Да там и смотреть-то, собственно, не на что. Старая одинокая бабка-графоманка, засирающая Инет своими «нетленками от нечего делать», но возомнившая из себя королеву ума и красоты Нижнего Урюпинска.
Мы листаем пустые страницы
И в стеклянные смотрим глаза.
Мы совсем не умеем учиться,
Ничего объяснить нам нельзя.
Мы не ищем основ мироздания,
Нам на это давно наплевать,
Мы забыли, что есть сострадание,
И нельзя никого убивать.
Нам все можно, а горе и радость
Это просто пустые слова.
Мы способны на всякую гадость,
Но при этом «качаем права».
Умираем, еще не родившись
И живем, как не следует жить.
Ничему никогда не учившись,
Всех в округе стремимся учить.
Мы хотим говорить, но не слушать,
Мы не любим, но жаждем любви.
Кто спасет наши нищие души?
Чтобы стали мы просто людьми… .
archive.fo/7egY7
При этом она, чтобы визуально не отрываться от народных масс, пишет не «вы», а «мы», т.е., объединяет себя с теми, кого она пытается обвинить… в своих собственных антиобщественных деяниях.
А, по факту, там должно быть так:
«Я листаю пустые страницы
И в стеклянные зырю глаза.
Я совсем не умею учиться,
Ничего объяснить мне нельзя.
Не ищу я основ мироздания,
Мне на это давно наплевать,
Я забыла, что есть сострадание,
И нельзя никого убивать.
Мне все можно, а горе и радость
Это просто пустые слова.
Я способна на всякую гадость,
Но при этом «качаю права»»
и т.д.
)))
Шизофрению приласкал,
Она, его мозги трамбуя,
Разила дурня наповал:
«Весна… Денечки скачут к лету,
Пойди, насри на ту, на эту,
Но сделай это tête à tête –
Ведь у тебя есть Интернет:
Ты в нем – герой, боец, владыка,
Красавец – некуда девать,
Умен – твоих мыслишек кадь
Скучна, уныла и безлика…»
Быть психом – очень тяжкий труд,
И санитары тут как тут…
)))
Ну, кто ж виноват в том, что тушка Хуйсельниковой – без обхвата – метр в ширину с каждой стороны по линии талии?
А она этого очень стесняется, вот и вопит насчет «троллинга», хотя оно – никакой не «троллинг», а факт, подтвержденный реальным положением портняжного метра на Ленкину физиологию.
)))
А Пердельников, между прочим, тебя вообще ни в грош не ставит, скотина такая.
Так и написал мне намедни, процитировав мои строчки:
««Моника» –
Подразумеваем «Пердельников»,
Мы говорим: «Пердельников» —
Подразумеваем «Лирекоф».»
А, по-моему, так интереснее и правильнее:
Фекаллер=Чмогилкин=Шмуткин=Скурвенько=Курвасёва.
И твоего имени в евойной «связке» нет.
Не, ну, может, он специально так сделал, чтобы любимый Сосок не заревновал, но факт остается фактом.
)))
)))
)))
А вообще – не обратил на него внимания, если бы не твое первоначальное справедливое замечание.
«Автору имеющему универовский диплом по специальности «Литературоведение» — публиковать такую дичь – ни в какие ворота.
Эх, полетал бы он со мной в былые времена…
)))
)))
Тем не менее, предлагаю сравнить известные Вам отзывы, написанные «Ершовым» и отзывы, настроченные неоднократным «героем» нашего сайта – ковылкинским чучелом:
Your text to link...
и его ответы на «полученные»:
Your text to link...
На мой взгляд – очень похожи.
Изучайте, наслаждайтесь, пока наши «главные по тарелочкам» проанализируют сетевую идентичность заходов сюда Падлова и «Ершова».
)))
«Ершов» наврал.
«Единожды солгавши, кто тебе поверит?»©, все просто.
)))
Возвращаясь к нашему перманентному семейному противостоянию насчет рифм, скажу так: в человеке все должно быть прекрасно: и сиськи, и попка, личико-ножки, пупок и умственная деятельность.
Не, ну что это такое:
«Обличий-личность»,
«Костюм-дюйм»,
«Связи-загасят»,
«Шум-парашют»,
«Сил-моросит»,
«Машину-решимость»
?
Бегом смотрим «Певца во стане русских воинов» В.А. Жуковского – мега произведение, реально описывающее патриотизм:
Your text to link...
Что-то я там такого безобразия не вижу.
И что еще за «нету брода?!»? – которое «нету» — к дворниками и кухаркам, у нас – у поэтов с образованием – «нету» не прокатывает, бо в русском литературном языке существует только «нет».
А вот с этим:
«Там, внизу, небо дождиком плачет,
ну, а здесь — бесконечная синь.
Борт, приняв боевую задачу,
рвёт воздушную плоть небеси.
В разогретой сверхзвуком кабине
потом полон высотный костюм.
И глотающим воздух турбинам
важен каждый кубический дюйм.
Здесь от волн неразборчивой связи,
закипают мозги… Треск и шум
что-то важное очень загасят,
и уже не спасёт парашют.
Жизнь и ад разделяют мгновенья:
их ракеты быстрее борта.
Восьмикратная мощь ускоренья
и на пару секунд — слепота.
Неразрывно спаялись ладони
со штурвалом в маневре лихом.
Басурманская смерть не догонит,
если с толком летаешь в «Сухом»**.
Перегрузками давится всмятку
тело на невозвратной черте,
а душа опускается в пятки
при наплывшей в глаза темноте.
Дальше — выдох… Глоток кислорода…
Всё клокочет, но «СУшка»** — жива!
Кто сказал, что в огне нету брода?!
Без надежды нельзя воевать»
— в корне не согласен, каки меющий нехилый такой опыт полетов «в небеси». )))
Здесь от волн неразборчивой связи,
закипают мозги… Треск и шум
что-то важное очень загасят,
и уже не спасёт парашют
— оно прям сплошная дискредитация российских военных технологий, особенно «спасительного парашюта».
Боле того, летуны никогда не думают ни об какой «душе», а насчет «бога» — тем более: работа – есть работа, пусть даже и с риском для жизни.
Не, я не имею ничего против всяких агиток, но, граждане метроманы, имейте совесть сочинять их красиво и правильно, без ложного пафоса – не все люди дураки, не каждому впаришь свою халтуру.
)))
Вшивая его очень любила…
Кстати, он, помнится, своими стараниями, прикрыл на срушке страничку Г.Ф. Уткина. Но через какое-то время ее возродили, признав ошибочно аннигилированной.
А причиной удаления послужило вот это:
adonaevich.narod.ru/index/0-10
)))
)))
А известно мне очень многое.
)))
И вообще, «меня терзают смутные сомнения»©, нужно будет кое-что проверить…
Но, если подозрения подтвердятся, – вот это будет песня.
)))
)))
)))
Издревле времени погосты считались чем-то нехорошим, неким промежуточным звеном между «здесь и там», обителью нечистой силы и прочим местом, которое нужно посещать только в случае крайней необходимости.
«Миновав Тихий Залив, челны направились вдоль берега; к ночи нужно было достигнуть Острова Мертвых. Путь был не близким, — Остров Мертвых находился около мыса, где раньше стояли землянки стойбища Рода Сороки. Здесь вдоль берега протягивался небольшой, но длинный остров, покрытый лесом; на нем и было племенное кладбище Береговых Людей.
К заходу солнца челны подплывали к острову, отделенному от берега узким проливом. Высаживаться здесь в обычное время никому не позволялось, — племенное кладбище находилось под строгим запретом, и нарушать его не могли даже хранители веры. Запрет снимался только на время похорон»
(С.С. Писарев, «Повесть о Манко Смелом — охотнике из племени Береговых Людей»).
Но в 1802 году Василий Андреевич Жуковский сделал перевод произведения Томаса Грея «Элегия, написанная на сельском кладбище».
Не так, чтобы перевод, а полноценное авторское произведение, написанное «по сюжету». И даже обозвал его совсем по-другому: «Сельское кладбище».
Вот оно, родимое:
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой,
В туманном сумраке окрестность исчезает…
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.
Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.
На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И потом их лица кропилася земля!
Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная… и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!
А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят,
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.
Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.
Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать –
Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный доложил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;
Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.
И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лета, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.
И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?
Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;
Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.
А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.
Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.
Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, — он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.
Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
Которому ничем души не усладить.
Взошла заря — но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла — нигде он не встречался;
Мой взор его искал — искал — не находил.
Наутро пение мы слышим гробовое…
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».
Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.
Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он — чем только мог — слезою;
В награду от творца он друга получил.
Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель-бог.
И все, кладбища преобразились. )))
Если до выхода стихотворения в печать, особо романтические барышни бегали топиться в прудах – по примеру карамзинской Лизы, то отныне они поспешили предаваться своим мечтам на кладбищах.
Так и пошло.
)))
Вшивая, находясь в составе срушного кагала, неоднократно практиковала аналогичные жидовские подходцы.
Инфа – стопроцентная.
)))