А зачем? Мы – да и не только мы – и так знаем, что Вшивая – говно.
Раскрывать глаза ее окружению – бесполезно, там все – сплошь такие же тупые двуличные клуши и/или всякие русофобы, повернутые на своем иудействе.
Состав крафт-чуковской помойки не изменить.
Но зато всегда есть возможность над ней постебаться.
«…Нередко удавалось ему ночевать и на мягких шелковых подушках в гареме какого-нибудь иранского вельможи, который как раз в эту ночь ходил с отрядом стражников по всем чайханам и караван-сараям, разыскивая бродягу и богохульника Ходжу Насреддина, чтобы посадить его на кол… Через решетку окна виднелась узкая полоска неба, бледнели звезды, предутренний ветерок легко и нежно шумел по листве, на подоконнике начинали ворковать и чистить перья веселые горлинки. И Ходжа Насреддин, целуя утомленную красавицу, говорил:
– Пора. Прощай, моя несравненная жемчужина, и не забывай меня.
– Подожди! – отвечала она, смыкая прекрасные руки на его шее. – Разве ты уходишь совсем? Но почему? Послушай, сегодня вечером, когда стемнеет, я опять пришлю за тобой старуху.
– Нет. Я уже давно забыл то время, когда проводил две ночи подряд под одной крышей. Надо ехать, я очень спешу.
– Ехать? Разве у тебя есть какие-нибудь неотложные дела в другом городе? Куда ты собираешься ехать?
– Не знаю. Но уже светает, уже открылись городские ворота и двинулись в путь первые караваны. Ты слышишь – звенят бубенцы верблюдов! Когда до меня доносится этот звук, то словно джины вселяются в мои ноги, и я не могу усидеть на месте!
– Уходи, если так! – сердито говорила красавица, тщетно пытаясь скрыть слезы, блестевшие на ее длинных ресницах. – Но скажи мне хоть свое имя на прощание.
– Ты хочешь знать мое имя? Слушай, ты провела ночь с Ходжой Насреддином! Я – Ходжа Насреддин, возмутитель спокойствия и сеятель раздоров, тот самый, о котором ежедневно кричат глашатаи на всех площадях и базарах, обещая большую награду за его голову. Вчера обещали три тысячи туманов, и я подумал даже – не продать ли мне самому свою собственную голову за такую хорошую цену. Ты смеешься, моя звездочка, ну, дай мне скорее в последний раз твои губы. Если бы я мог, то подарил бы тебе изумруд, но у меня нет изумруда, – возьми вот этот простой белый камешек на память!
Он натягивал свой рваный халат, прожженный во многих местах искрами дорожных костров, и удалялся потихоньку. За дверью громко храпел ленивый, глупый евнух в чалме и мягких туфлях с загнутыми кверху носами – нерадивый страж главного во дворце сокровища, доверенного ему. Дальше, врастяжку на коврах и кошмах, храпели стражники, положив головы на свои обнаженные ятаганы. Ходжа Насреддин прокрадывался на цыпочках мимо, и всегда благополучно, словно бы становился на это время невидимым.
И опять звенела, дымилась белая каменистая дорога под бойкими копытами его ишака. Над миром в синем небе сияло солнце; Ходжа Насреддин мог не щурясь смотреть на него. Росистые поля и бесплодные пустыни, где белеют полузанесенные песком верблюжьи кости, зеленые сады и пенистые реки, хмурые горы и зеленые пастбища, слышали песню Ходжи Насреддина. Он уезжал все дальше и дальше, не оглядываясь назад, не жалея об оставленном и не опасаясь того, что ждет впереди.
А в покинутом городе навсегда оставалась жить память о нем.
Вельможи и муллы бледнели от ярости, слыша его имя; водоносы, погонщики, ткачи, медники и седельники, собираясь по вечерам в чайханах, рассказывали друг другу смешные истории о его приключениях, из которых он всегда выходил победителем; томная красавица в гареме часто смотрела на белый камешек и прятала его в перламутровый ларчик, услышав шаги своего господина.
– Уф! – говорил толстый вельможа и, пыхтя и сопя, начинал стаскивать свой парчовый халат. – Мы все вконец измучились с этим проклятым бродягой Ходжой Насреддином: он возмутил и взбаламутил все государство! Я получил сегодня письмо от моего старинного друга, уважаемого правителя Хорасанской округи. Подумать только – едва этот бродяга Ходжа Насреддин появился в его городе, как сразу же кузнецы перестали платить налоги, а содержатели харчевен отказались бесплатно кормить стражников. Мало того, этот вор, осквернитель ислама и сын греха, осмелился забраться в гарем хорасанского правителя и обесчестить его любимую жену! Поистине, мир еще не видывал подобного преступника! Жалею, что этот презренный оборванец не попытался проникнуть в мой гарем, а то бы его голова давным-давно торчала на шесте посредине главной площади!
Красавица молчала, затаенно улыбалась, – ей было и смешно, и грустно. А дорога все звенела, дымилась под копытами ишака. И звучала песня Ходжи Насреддина. За десять лет он побывал всюду: в Багдаде, Стамбуле и Тегеране, в Бахчисарае, Эчмиадзине и Тбилиси, в Дамаске и Трапезунде, он знал все эти города и еще великое множество других, и везде он оставил по себе память».
Л.П. Соловьев, «Повесть о Ходже Насреддине».
Чой-то «в грустную»?
Все там было хорошо, и у Руслана с Людмилой и у Танюхи – после замужества ставшей княжной – с генералом N.
Не, ну оно и правильно: всякие влюбленности, случившиеся в период полового созревания – заканчиваются ничем, зато чувства, пришедшие в более-менее полноценном возрасте – куда как глубже и основательнее.
Если что, Людмила вышла замуж за Руслана в семнадцать лет и, по меркам средневековой РФ, считалась уже взрослой барышней.
Лирекоф, ах, какой Лирекоф. )))
Между прочим, лепший кореш Пердислава Пердельникова. )))
«Чиновники, однако, ничего не сказали, сослались на неосведомленность. Ну, я поболтал с ними еще и отправился прямо к капитану порта. Поздоровался и объяснился начистоту: меня, мол, один японский адмирал преследует.
– Один? – говорит тот. – Ну, мой дорогой, вам повезло. Я сам от таких адмиралов не знаю, куда деваться, и ничего не могу предпринять. Не приказано ни помогать, ни противодействовать. Чем другим рад служить. Не угодно ли виски с лимонадом? Обедать ко мне пожалуйте, сигару, может быть, выкурите?..».
А.С. Некрасов, «Приключения капитана Врунгеля».
Так что, видишь, у нас с тобой имеется по персональному маньяку.
Предлагаю их засолить и присовокупить в коллекцию к остальным.
Первый – «Белое солнце пустыни», второй — «Земля».
Существует мнение, что мускульный тип мужчин, ставший нынче эталоном – родился из недр всяких скольпторов/художников не очень-то традиционной ориентации.
Не могу сказать насчет Западной Европы, но в Скандинавии, ВЕ и на Руси эталоном мужской красоты считалась дородность, потому что ее обладатель — и булавой махнет как нужно, и собственные запасы не дадут ему какое-то время пропасть с голода, ведь запасы они не просто так наживались, а по достатку.
Вспомнился анек.
Встретились Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович с д’Артаньяном и тремя мушкетерами.
Решили биться.
Д’Артаньян говорит Атосу:
— Отметь у Ильи мелом точку на груди — я туда воткну свою шпагу.
А Илья Муромец в ответ:
— Алеш, посыпь его мелом — я по нему палицей ебану!
Это я к тому, что дрыщавый липец – какая-то пародия на мужчину, он даже поступил в ненавистный ему институт с военной кафедрой, чтобы только не отдать священный долг Родине – не отслужить срочную службу в рядах Советской Армии.
Иудей, переставший жить по т.н. «законам торы», становится хорошим человеком.
И как бы липец не верещал, что он-де «атеист», религиозная составляющая прет из его поведения, как пена из ванны.
гришкина хуцпа – выше всяческих похвал (в отрицательном контексте, разумеется, поскольку жид – и в Канаде жид).
Вот и выглядит он, как нелепый дурак, нагло и — неизвестно с какого перепугу — вышедший на сцену, чтобы поучаствовать в представлении, исполняемом профессионалами.
И кажется ему, что его здесь так ждали, так ждали…
А на самом деле, липец — лишний на празднике жизни.
«Сыктым-пыктым — совокупность телесных, психических и социальных процессов, в основе которых лежит и посредством которых удовлетворяется половое влечение» (Букварь).
А «ноя» — в случае моего вопроса – вторично и не имеет к нему никакого отношения.
Нет ничего хорошего в работе сотрудников личной охраны отдельных персон. Очень тяжелый труд, и рискованный к тому же. Романтики — ноль. )))
Но «одноименный фильм», в виде сказки для публики — неплохой, да.
Однако, никакой телохранитель не убережет охраняемое лицо от употребления последним фатальной смеси алкоголя и антидепрессантов.
)))
)))
Раскрывать глаза ее окружению – бесполезно, там все – сплошь такие же тупые двуличные клуши и/или всякие русофобы, повернутые на своем иудействе.
Состав крафт-чуковской помойки не изменить.
Но зато всегда есть возможность над ней постебаться.
)))
)))
«…Нередко удавалось ему ночевать и на мягких шелковых подушках в гареме какого-нибудь иранского вельможи, который как раз в эту ночь ходил с отрядом стражников по всем чайханам и караван-сараям, разыскивая бродягу и богохульника Ходжу Насреддина, чтобы посадить его на кол… Через решетку окна виднелась узкая полоска неба, бледнели звезды, предутренний ветерок легко и нежно шумел по листве, на подоконнике начинали ворковать и чистить перья веселые горлинки. И Ходжа Насреддин, целуя утомленную красавицу, говорил:
– Пора. Прощай, моя несравненная жемчужина, и не забывай меня.
– Подожди! – отвечала она, смыкая прекрасные руки на его шее. – Разве ты уходишь совсем? Но почему? Послушай, сегодня вечером, когда стемнеет, я опять пришлю за тобой старуху.
– Нет. Я уже давно забыл то время, когда проводил две ночи подряд под одной крышей. Надо ехать, я очень спешу.
– Ехать? Разве у тебя есть какие-нибудь неотложные дела в другом городе? Куда ты собираешься ехать?
– Не знаю. Но уже светает, уже открылись городские ворота и двинулись в путь первые караваны. Ты слышишь – звенят бубенцы верблюдов! Когда до меня доносится этот звук, то словно джины вселяются в мои ноги, и я не могу усидеть на месте!
– Уходи, если так! – сердито говорила красавица, тщетно пытаясь скрыть слезы, блестевшие на ее длинных ресницах. – Но скажи мне хоть свое имя на прощание.
– Ты хочешь знать мое имя? Слушай, ты провела ночь с Ходжой Насреддином! Я – Ходжа Насреддин, возмутитель спокойствия и сеятель раздоров, тот самый, о котором ежедневно кричат глашатаи на всех площадях и базарах, обещая большую награду за его голову. Вчера обещали три тысячи туманов, и я подумал даже – не продать ли мне самому свою собственную голову за такую хорошую цену. Ты смеешься, моя звездочка, ну, дай мне скорее в последний раз твои губы. Если бы я мог, то подарил бы тебе изумруд, но у меня нет изумруда, – возьми вот этот простой белый камешек на память!
Он натягивал свой рваный халат, прожженный во многих местах искрами дорожных костров, и удалялся потихоньку. За дверью громко храпел ленивый, глупый евнух в чалме и мягких туфлях с загнутыми кверху носами – нерадивый страж главного во дворце сокровища, доверенного ему. Дальше, врастяжку на коврах и кошмах, храпели стражники, положив головы на свои обнаженные ятаганы. Ходжа Насреддин прокрадывался на цыпочках мимо, и всегда благополучно, словно бы становился на это время невидимым.
И опять звенела, дымилась белая каменистая дорога под бойкими копытами его ишака. Над миром в синем небе сияло солнце; Ходжа Насреддин мог не щурясь смотреть на него. Росистые поля и бесплодные пустыни, где белеют полузанесенные песком верблюжьи кости, зеленые сады и пенистые реки, хмурые горы и зеленые пастбища, слышали песню Ходжи Насреддина. Он уезжал все дальше и дальше, не оглядываясь назад, не жалея об оставленном и не опасаясь того, что ждет впереди.
А в покинутом городе навсегда оставалась жить память о нем.
Вельможи и муллы бледнели от ярости, слыша его имя; водоносы, погонщики, ткачи, медники и седельники, собираясь по вечерам в чайханах, рассказывали друг другу смешные истории о его приключениях, из которых он всегда выходил победителем; томная красавица в гареме часто смотрела на белый камешек и прятала его в перламутровый ларчик, услышав шаги своего господина.
– Уф! – говорил толстый вельможа и, пыхтя и сопя, начинал стаскивать свой парчовый халат. – Мы все вконец измучились с этим проклятым бродягой Ходжой Насреддином: он возмутил и взбаламутил все государство! Я получил сегодня письмо от моего старинного друга, уважаемого правителя Хорасанской округи. Подумать только – едва этот бродяга Ходжа Насреддин появился в его городе, как сразу же кузнецы перестали платить налоги, а содержатели харчевен отказались бесплатно кормить стражников. Мало того, этот вор, осквернитель ислама и сын греха, осмелился забраться в гарем хорасанского правителя и обесчестить его любимую жену! Поистине, мир еще не видывал подобного преступника! Жалею, что этот презренный оборванец не попытался проникнуть в мой гарем, а то бы его голова давным-давно торчала на шесте посредине главной площади!
Красавица молчала, затаенно улыбалась, – ей было и смешно, и грустно. А дорога все звенела, дымилась под копытами ишака. И звучала песня Ходжи Насреддина. За десять лет он побывал всюду: в Багдаде, Стамбуле и Тегеране, в Бахчисарае, Эчмиадзине и Тбилиси, в Дамаске и Трапезунде, он знал все эти города и еще великое множество других, и везде он оставил по себе память».
Л.П. Соловьев, «Повесть о Ходже Насреддине».
)))
P.S. Кто такие «те́бе» и «мо́я»?
)))
)))
Все там было хорошо, и у Руслана с Людмилой и у Танюхи – после замужества ставшей княжной – с генералом N.
Не, ну оно и правильно: всякие влюбленности, случившиеся в период полового созревания – заканчиваются ничем, зато чувства, пришедшие в более-менее полноценном возрасте – куда как глубже и основательнее.
Если что, Людмила вышла замуж за Руслана в семнадцать лет и, по меркам средневековой РФ, считалась уже взрослой барышней.
)))
domstihov.org/love_lyrics/2025/03/14/alisa.html#comment66597
«Ноя́ специалист…».
)))
Между прочим, лепший кореш Пердислава Пердельникова. )))
«Чиновники, однако, ничего не сказали, сослались на неосведомленность. Ну, я поболтал с ними еще и отправился прямо к капитану порта. Поздоровался и объяснился начистоту: меня, мол, один японский адмирал преследует.
– Один? – говорит тот. – Ну, мой дорогой, вам повезло. Я сам от таких адмиралов не знаю, куда деваться, и ничего не могу предпринять. Не приказано ни помогать, ни противодействовать. Чем другим рад служить. Не угодно ли виски с лимонадом? Обедать ко мне пожалуйте, сигару, может быть, выкурите?..».
А.С. Некрасов, «Приключения капитана Врунгеля».
Так что, видишь, у нас с тобой имеется по персональному маньяку.
Предлагаю их засолить и присовокупить в коллекцию к остальным.
)))
Но объясню на пальцах.
Вот это:
явное неумение работать с инструментом «ластик» в графическом редакторе: захвачена большая область, чем нужно.
Отсюда и пузо.
)))
Что с нее взять?
)))
Существует мнение, что мускульный тип мужчин, ставший нынче эталоном – родился из недр всяких скольпторов/художников не очень-то традиционной ориентации.
Не могу сказать насчет Западной Европы, но в Скандинавии, ВЕ и на Руси эталоном мужской красоты считалась дородность, потому что ее обладатель — и булавой махнет как нужно, и собственные запасы не дадут ему какое-то время пропасть с голода, ведь запасы они не просто так наживались, а по достатку.
Вспомнился анек.
Встретились Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович с д’Артаньяном и тремя мушкетерами.
Решили биться.
Д’Артаньян говорит Атосу:
— Отметь у Ильи мелом точку на груди — я туда воткну свою шпагу.
А Илья Муромец в ответ:
— Алеш, посыпь его мелом — я по нему палицей ебану!
Это я к тому, что дрыщавый липец – какая-то пародия на мужчину, он даже поступил в ненавистный ему институт с военной кафедрой, чтобы только не отдать священный долг Родине – не отслужить срочную службу в рядах Советской Армии.
Сопля, короче. А теперь сидит на срушке и ноздри раздувает:
«Да я бы их всех канделябром по мордам!»©.
Тьфу, бля.
)))
И как бы липец не верещал, что он-де «атеист», религиозная составляющая прет из его поведения, как пена из ванны.
гришкина хуцпа – выше всяческих похвал (в отрицательном контексте, разумеется, поскольку жид – и в Канаде жид).
Вот и выглядит он, как нелепый дурак, нагло и — неизвестно с какого перепугу — вышедший на сцену, чтобы поучаствовать в представлении, исполняемом профессионалами.
И кажется ему, что его здесь так ждали, так ждали…
А на самом деле, липец — лишний на празднике жизни.
)))
Я буду век ему верна»
Это оттуда?
)))
А еще помню из «Руслана и Людмилы»:
«О ты, чья гибельная страсть
Меня терзает и лелеет,
Мне не страшна злодея власть…»
)))
А «ноя» — в случае моего вопроса – вторично и не имеет к нему никакого отношения.
)))
Обливаясь, слезами…
Бормотал: «Бугаи!
Где мне справиться с вами?
Вот, помру – и тогда
Стану самым великим!
А сейчас я – балда —
Маюсь нервинным тиком».
)))
Там – чекистский минус, или, каку всех – стандартные «тридцать шесть и шесть»?
)))
Серьезно сказано.
)))
Но «одноименный фильм», в виде сказки для публики — неплохой, да.
Однако, никакой телохранитель не убережет охраняемое лицо от употребления последним фатальной смеси алкоголя и антидепрессантов.
)))