Сима

Эту толстенькую девочку в старомодном капорке я встретила зимой у нашей большой горки, с которой она, похоже, не каталась, а просто так бродила с обречённо-грустным видом, озираясь по сторонам.

Потом я увидела её в нашем классе, и мы подружились. Гулять Сима не любила ходить и часто звала меня к себе. У неё была отдельная комната.

Родители её — врачи, гинекологи или урологи, приехали в наш молодой бурно развивающийся северный городок из Ленинграда и сразу же получили большую трёхкомнатную квартиру в новом трёхэтажном доме. Папа, длинный тощий брюнет с нервным лицом, устроился зав. отделением, и мама, круглая как бочка на тонких ножках, — там же, врачом. Её рыжевато-каштановые (хна и басма) волосы всегда были уложены крупными кольцами.

У них была домработница, кажется, молдаванка, лет 40, вечно озабоченная делами и страдальчески что-то говорящая об этом. Я уважала её и жалела — на ней была вся квартира, и она держала её на высоте — как в лучших домах прежних времён. А, главное, она была прекрасная кулинарка. Пирожные у неё были — чудо! Когда все садились за стол, то приглашали и меня, и я помню эти восхитительные пирожные со взбитым вишнёвым кремом. Остальная еда меня не интересовала, и присутствующие за столом сокрушались:

— Как Света мало ест!

А я про себя думала: «Ага, хотите, чтобы я была такая же толстая, как Сима!»

Я что-то оставляла на тарелках, и теперь мне за это стыдно. Однако, догадываюсь, всё не пропадало зря — у них на довольствии был боксёр, собака такая — молодая игривая с лощёными боками. В службу домработницы входила ещё обязанность выгуливать пса. Мне это тогда казалось странным, потому что наши собаки всегда были с нами, на прогулках по городу и за пределами его. Боксёр забегал к нам комнату и весело носился по ней. Тогда Сима присоединялась к его скачкам и даже не брезговала хватать его за яички, от чего он ещё сильнее возбуждался, подпрыгивая и носясь с ещё большей скоростью.

За обедом и ужином все собирались в гостиной за большим раздвинутым столом, покрытым белой скатертью.

В комнате стояло фортепьяно, но никто никогда не играл на нём. Мне это было удивительно, поскольку у нас тоже имелось пианино, и я на нём играла каждый день по 3-4 часа, поскольку училась в муз. школе. А здесь оно было зачехлённым, как и стулья, на которых мы сидели. Чехлы снимались только тогда, когда приходили гости. На пианино сидела необыкновенной красоты кукла Соня в белом платье и кружевной шляпке с широкими полями. Кукла была немецкая, с закрывающимися глазами и шёлковыми каштановыми волосами. Нам с Симой не разрешалось её даже трогать. Это было украшение гостиной.

Как-то я пришла к Симе, когда у них было какое-то торжество, на котором присутствовали коллеги с работы. Мы с Симой сидели в её комнате, и она показала мне стопку шоколадок, полученных ею от каждого из пришедших гостей.

Мама Симы запомнилась мне некоторыми эпизодами. Вот она хвастается (именно хвастается) передо мной своими туфельками-балетками — зелёными бархатными. Я не могу скрыть своего восхищения. Она вертела передо мной своими детскими ножками и даже предлагала померить туфельку. Но не помню, чтобы я её примеряла — зачем дразнить себя тем, что не будет твоим? «Может, она собирается мне эти туфельки продать или подарить? » — Пронеслось в моей голове. Но нет, до этого дело не дошло. Ольге, нашей с Симой подруге, тоже купили такие, только серые. А мне не досталось — расхватали.

Ещё помню, мама Симы стала не без иронии расхваливать моё платье из уютной чёрной ткани (блестящей и матовой), которое когда-то носила моя мама, но теперь отдала мне, поскольку платье катастрофически село.

— Ты у нас модная такая! — С любопытством разглядывая платье, выдала сомнительный комплимент мама Симы.

Мне стало неловко, и я перестала его носить.

Однажды Сима сказала:

— У меня есть страшная тайна. Но только ты никому не говори!

— Хорошо, — пообещала я, сильно заинтригованная.

— Пойдём в туалет, — сказала она и зачем-то повела меня туда.
Там она с вытаращенными глазами раскрыла эту свою «страшную тайну»:

— Я — еврейка.

— Ну и что? — Пожала я плечами, сильно разочарованная в её «страшной тайны».

Теперь настала очередь сильно разочароваться Симе в том, что меня не сразила наповал её тайна.

Она ещё больше вытаращила на меня карие глаза и оскорблённо возмутилась:

— Как же, я — еврейка! Ты что — не понимаешь?

— Ну, и что тут такого? — Продолжала я настаивать на своём непонимании.

Сколько же нам лет тогда было? Что-то от 8 до 10.

Я любила играть в рисованные куклы, наряжая их в разные наряды, вырезанные и раскрашенные нами. У меня это хорошо получалось. Подружки просили меня нарисовать им куколку. Потом мы хвастались нарядами кукол друг перед другом. Вот и Симе я нарисовала стройную красивую девушку, и мы стали в неё играть. Я эту куколку хорошо запомнила — пышную причёску с модной тогда лентой на волосах и раздельный купальник, который я скопировала из тех, что увидела на пляжах Чёрного моря, куда нас родители вывозили летом.

— А давай снимем с неё купальник? — Предложила Сима.

— Зачем? — Не поняла я.

— Купальники тоже можно менять, — доходчиво объяснила Сима.

И мы сняли, то есть стёрли с неё купальник, обнажив тело красавицы. Что ж, ничего удивительного, мы все друг друга видим в бане.

Не помню, откуда-то появился у куколки дружок, тоже нарисованный, но точно помню, что я его не рисовала. Меня юноши-куколки не интересовали. Мне нравилось наряжать куколок-девушек, представляя в своих девчачьих мечтах и себя в их нарядах.

Однажды Сима что-то заигралась с этими куколками и стала проводить какие-то манипуляции с куклой-парнем, елозя им по моей куколке-девушке, криво улыбаясь при этом и слюняво что-то бормоча. Я остолбенело смотрела на это, как вдруг распахнулась дверь и вошёл Симин папа, никогда ранее не заходивший к нам.

Сима тут же спрятала куколок под их бумажные платья. Папа заметил это и сказал:

— Покажи, что ты спрятала.

Сима сомневалась, папа настаивал, и Сима вытащила куколку-девушку на свет. Её дружок закопался где-то в «тряпках». Мне было очень стыдно за то, что моя куколка предстала голой пред взором мужчины.

Увидев куколку, папа поморщился и сказал упавшим голосом на каком-то болезненном выдохе:

— А без этого никак нельзя было обойтись?

Наверное, подразумевалось, что можно было бы обойтись и без наготы — догадалась я.

Да, конечно, он был прав, причём подтверждением этому была ещё и неприличная Симина возня с куколкой-парнем. Больше я не играла с Симой в куколки. Мне было неприятно вспоминать инцидент с её отцом.

А Симу постигла несчастье — её сильно избила мама. Я присутствовала при этой сцене. Стояла в дверях гостиной, где на диване взбесившаяся мать завалила упирающуюся, вопящую и рыдающую Симу и лупцевала её ремнём, не разбираясь куда. Мне было страшно и дико видеть это. Я не понимала — за что? И не понимала — зачем это надо было делать при мне? Ведь Симе станет потом стыдно передо мной.

На светлом платяном шкафу в комнате Симы обнаружилась длинная глубокая царапина. Жалко было новый шкаф. Но кто это мог сделать?

Я подумала, что это Сима отомстила родителям за их воспитание. Но решила уточнить:

— Кто это сделал?

— Не знаю, домработница, наверное, когда убиралась со своей шваброй.

Эту версию Сима высказала и родителям.

Помню, домработница оскорблённо и страдальчески возмущалась, говоря о своих безусловных достоинствах и безупречной службе хозяевам, а тут такое на неё наговаривают.

Тогда Сима, как бы нехотя, «выдала» свою не самую близкую подружку Лариску, которая недавно с другими подружками приходила к ней. Я была удивлена. Лариска хоть и неидеальная, но вполне нормальная девчонка была, и трудно было представить, чтобы она пришла к Симе с целью навредить ей таким образом. Дело дошло до разбирательств в классе. Помню Лариску, надутую, набычившуюся, с каким-то брезгливым выражением лица от этого наговора. При дальнейших разбирательствах с мамашей, Сима созналась, что это сделал боксёр, который распрыгался, играючи с Симой. Ну, что сделаешь с боксёром? Его помиловали. А я подумала: «А ведь она могла сказать не на Лариску, а на меня.» И холодок пробежал по моей спине.

Мне запретили дружить с Симой. Это сделала наша классная руководительница. И, если честно, я с облегчением восприняла этот запрет. Я стала уставать от этой дружбы.

Помню, как я иду по одному краю тротуара, а Сима — по другому и говорит мне:

— Давай опять дружить. Анастасия Ивановна разрешила.

— Нет, нельзя. Не разрешила, — не верила я ей.

— Когда перешли в пятый класс, давление на нас бывшей классной исчезло. Помню, как-то в тёплый осенний день мы всем классом высыпали во двор, стали бегать, толкаться, весело подзадоривая друг друга. В пылу возни Симка меня как-то обозвала, не помню, как, и побежала от меня, а я ей вдогонку:

— Жидовка!

Сима никак не среагировала на это, поскольку разные обзывки приходили к нам из взрослой жизни — «буржуй недорезанный», «частный собственник» и др. Мы не вникали в их историческую сущность, неосознанно одаривая ими друг друга. Я бы и не запомнила эту перепалку, если бы не встретилась тогда взглядом с мимо идущим нашим новым классным руководителем, недавно приехавшим из Армавира. Он услышал мой выкрик Симе и внимательно, чуть насмешливо посмотрел на меня. Ничего не сказал, но мне стало неловко.

— А вскоре Сима уехала в Ленинград.

Оттуда Сима писала письма — мне и другим подружкам, мечтая о встрече в Ленинграде. Обещала показать город и поводить по театрам. Мы показывали друг другу эти письма, ревниво отмечая, кому она больше пишет. Но, очевидно было, что чаще и больше писала она мне. И ещё я замечала, что девочки как-то стали отстранятся от неё. На её приглашения в Ленинград морщились — несерьёзно всё это. Не говорили, но это и так было видно по их лицам. Уехала и уехала. Эпизод из жизни класса.

Но перед зимними каникулами мама Симы подошла к моей маме и попросила отпустить меня на каникулы в Ленинград — Сима очень скучает по мне. Мама спросила меня, хочу ли я поехать, я согласилась, и мы стали собираться в дорогу.

— Нужно купить какие-нибудь ботики или галошики — в Ленинграде очень сыро. Я знаю, я там училась. Зимой — там слякотно.

Но никаких ботиков, галошиков, ничего такого зимнего непромокаемого мы не нашли в наших магазинах. Пришлось моей маме отказать Симиной маме — так, без особого объяснения причины.
Я помню, когда мы после каникул встретили на улице маму Симы, с каким глубоким упрёком она рассказала нам, как Сима плакала, узнав что я не приеду. Мне было очень горько от этого, и я опустила голову, слушая это. Гордость не позволила объяснить, что мне не в чем было ехать в Ленинград.

На Севере в ту пору, мы, взрослые и дети, носили только валенки. Причём новые валенки родители сразу отдавали в мастерскую, чтобы подшить — для тепла. Помню свою маму в дорогой каракулевой шубе и валенках — идём гулять в парк. Через пару-тройку лет стали в продаже появляться зимние сапоги.

— Переписка с Симой постепенно заглохла. Я чувствовала свою вину в этом — не приехала — и не слишком обижалась на Симу за отсутствие писем от неё.

В 9-ом классе нашим учителям подарили поездку в Лениград на все каникулы. Мама, учитель, взяла и меня с собой. Поселились в знаменитой гостинице «Англетер». И я сразу вспомнила про Симу. Точнее, я о ней не забывала никогда и хорошо помнила её адрес на ул. Глинка. Я его и сейчас помню.

Мы купили билеты в Мариинский театр на балет «Щелкунчик». А перед спектаклем решили зайти к Симе, как бы походя, чтоб не навязываться. Это недалеко совсем. Предварительно ей позвонили. Телефон, благо, сохранился у мамы. Договорились о встрече. И мы пришли.

— Проходите, проходите, — суетливо-радостно, но и несколько деланно, пригласила нас войти в не слишком освещённый небольшой коридор полноватая коротышка, открывшая нам дверь.

Я настроена была увидеть высокую девушку, поскольку Сима раньше была выше меня, и я даже заранее голову задрала для встречи с ней. А тут кто-то чуть ли не на уровне моего живота крутится. В первую секунду я даже поверх её головы посмотрела, высматривая Симу, но не обнаружила никого. В недоумении я опустила голову и, наконец, в этой суетливой низенькой толстенькой барышне, разглядела Симу. Да, это она, но только остановившаяся в своём росте.

В коридор вышла Симина мама — её тоже трудно было узнать, так она похудела ( кто-то говорил, что она пила специальные таблетки для похудения.)

Симина мама критически-грустно взглянув на нас (видимо, запомнила наш отказ приехать — подумала я) и, сказав какие-то дежурные слова приветствия, удалилась на кухню. Оттуда с таким же выражением + любопытством выглянула женщина постарше и тоже скрылась за дверью.

Сима пригласила нас пройти в комнату.

Вот здесь у меня случился шок — она не предложила нам раздеться. Она знала, что мы пришли ненадолго, но не до такой же степени! Я не подозревала о таких духовных метаморфозах бывшей подруги. Я впала в ступор. Не могла говорить. Решила отсидеть свои пять минут и молча удалиться. Это не приём, это оскорбление. Сима что-то болтала, мама поддерживали разговор. Я сидела молча в своём зимнем пальто, шарфе и сапогах, и хоть всё это было по тем временам модное, но мне было жарко и некомфортно. Если бы я могла догадываться о таком приёме, то, конечно, никогда бы сюда не пришла.

А диалог между Симой и мамой развивался. Мама, учительница русского языка и литературы, разговорила Симу до того, что она стала рассказывать о своих успехах в написании стихов, о том, что она состоит в каком-то лит. сообществе и даже прочитала своё стихотворение, из которого мне запомнилась лишь одна фраза о бегущей под поезд Карениной.

«Чушь какая», — подумалось мне. И Сима, не обнаружив восторга на наших лицах, объяснила:

— Я тогда болела, вот и написала это сумасшедшее стихотворение.

Я жду, когда мы уйдём, но мама вдруг выдала:

— А Света тоже пишет стихи.

— Да? Почитай.

— Пришлось почитать — без настроения — так, чтобы отстали.

Но Сима вдруг оживилась, даже чуть ли не слеза появилась в её глазах, и с волнением похвалила мои стихи. Я узнала свою чувствительную подругу. Сима подскочила к книжному шкафу, достала оттуда маленький сборник Фета и подписала его: «Светоньке от Симы. Пиши стихи. Они у тебя очень хорошо получаются. Сима».

Вот это меня тронуло — книжки дарить, дефицитные, да ещё и не совсем её, а из семейной библиотеки, — это тогда дорогого стоило. Она растопила мой холод. Мы распрощались, решив возобновить переписку. Впереди были экзамены, поступление в институт. Она зазывала в Ленинград, а там дальше — общение, литература, стихи и пр.

Окрылённая этой встречей, я пошла с мамой в Мариинку. Насладилась прекрасной музыкой Чайковского и самим балетом.

В театре меня ждал ещё один сюрприз — в Царской ложе я увидела девочку, очень похожую на нашу одноклассницу Олю — в голубом небесного цвета сияющем платье и с белым бантом на распущенных вьющихся рыжевато-русых волосах. Олечка, хоть и сформировалась уже в прекрасную девушку, не торопилась уходить из детства — я знала за ней эту её особенность. В этой ложе она смотрелась как принцесса — скромно сидящая, не сводящая глаз со сцены. Она понимала, что на неё смотрят многие и достойно себя вела. В первом же антракте я побежала к ней. Рада была увидеть знакомое лицо и спешила ей рассказать о встрече с Симой.

Встретились, обе удивились, и, конечно, она ещё более была удивлена моей встречей с Симой, нашей бывшей общей подругой.

С Симой мы потом активно переписывались.

— Закончили школу, и по воле современных предпочтений в учёбе я поступила в МАИ. Москву выбрала специально, любила её всегда. А Ленинград, в который поехало поступать большинство моих земляков, я всегда считала городом-музеем — не для проживания, а для экскурсий. И климат Ленинградский мне не подходил.

Написала Симе восторженное письмо, поделилась своей радостью от поступления в вуз.

Но… я не поучила от неё ответа. И я поняла — ниточка оборвалась. Не нужна была я ей — так далеко, да ещё с техническим образованием. Опять я обманула свою подругу в надеждах на продолжение дружбы. Мне было обидно, что она не захотела принять меня в таком новом моём статусе. Ну, что ж, значит, и не надо.

Больше никогда ничего я не слышала и не читала о Симе.

Только вот теперь достала маленький том стихов Фета, прочитала надпись Симы, полистала пожелтевшие листочки издания с шёлковой закладкой на одной из страниц и немного взгрустнула, вспоминая об этой истории.

Время действия событий — 1957-1968гг…