Там пишут: «Рецензия на Проклятие Цинтена Ю. В. Ершова», Воки Шрап

Я пообещал автору «Проклятия Цинтена» написать гигантскую рецензию на его произведение. И, поскольку не вхож в приёмную Лжедмитрия, то привык держать данное слово.

Но, увы, рецензия превысила допустимый «Прозою» размер, и я вынужден опубликовать её отдельным текстом, дав ссылку на него автору.

Прочтя «Проклятие Цинтена», я столкнулся с немалым затруднением: а к какому жанру, собственно, отнести сей продукт творческой мысли господина Ю. В. Ершова?

Дело в том, что:

1. Значительная часть повествования представляет собою историко-приключенческий роман;
2. Часть — некий исторический лекторий, вроде урока в школе;
3. Часть — эссе на тему «Кому на Руси жить нехорошо и почему»;
4. Часть — новый взгляд философического толка из разряда идей о кастовом устройстве общества («брахманы-кшатрии-вайшьи-шудры-далиты», «рабы-рабовладельцы», «пролетарии-буржуа» и т.п). Но автор устремляет взгляд не на всякое общество вообще, а преимущественно на российское (у автора это «туземцы» и «европейцы»);
5. Часть — опровержение абсолютно неправильного советского взгляда на историю России и учреждение взгляда абсолютно правильного, противоположного низвергнутому во всём.

Пусть будет «роман-эссе».
Вроде романа-эссе «Память» В. Чивилихина.

Каждый из перечисленных выше (в виде пунктов) составных элементов романа-эссе Ю. В. Ершова вообще-то не оригинален с точки зрения затронутой проблематики, и, казалось бы, ничто не мешало автору соорудить просто исторический роман; таковых произведений написано множество, алгоритм их создания известен и отшлифован сотнями именитых писателей. И то: не с потолка ведь упали в литературу понятия «система образов», «сюжет», «завязка», «кульминация», «развязка»?
Они сформировались естественным путём.
Следовать им не чурались даже великие мастера пера, хотя уж они-то могли бы соригинальничать!

Должен заметить автору, что пункты 2,3,4,5 легко и увлекательно включаются в жанр историко-приключенческого романа, если их озвучат на страницах такого романа его герои, в диалогах между собою или мысленно, у какого-нибудь дуба или созерцая закат. Занудствовать про «всё обо всём» позволительно героям романа, но не автору.
Выбери пару персонажей, и пусть занудствуют (самому-то зачем?).

И тогда роман превращается в классическое произведение, где поколения героев-очевидцев (со времён государя Алексея Михалыча до наших дней) могут разглагольствовать на любые темы, дорогие автору. И кому-почему жить на Руси нехорошо, и какой гад этот Петр Первый, и каким монстром с кликухой «Россия» стала некогда премилая «Московия», благодаря изуверским стараниям «Петруши Бесноватого», и чем болела его избранница-потаскушка, и сколь хороша матушка-царица Екатерина, и чем плох маршал Жуков, и почему вокруг исчезают «туземцы»…

Это всё скажут герои. Сами. В разные времена и эпохи. Не автор!
Получится эдакая «Сага о Йершовых».
Правда, придётся потрудиться недюжинному таланту.

Но автор пошёл иным путём, и потому «Проклятие Цинтена» представляет собою не привычную искушённому читателю законченную и взаимосвязанную систему, а некий набросок, черновик, мелко нарубленный винегрет из фрагментов, собранных в единое целое чисто механически и совершенно хаотическим образом.
Получилось как бы блюдо из свёклы, майонеза и канцелярских скрепок с пометками вилкой на салфетках.
Хорошо это или плохо — не берусь судить.
Пусть это будет «авторский стиль».
О нём всё.

В эпохе Тридцатилетней войны автор чувствует себя очень уверенно. Если и есть ляпы с ошибками, то найти их под стать только специалисту-историку. Обычный читатель примет повествование автора на веру, не колеблясь.
Я обычный читатель и принял без колебаний.
И вообще: какое дело нашему читателю до Тридцатилетней войны? Ну, была.

О слоге и литературном качестве повествования я выскажусь бесстрастно, не осуждая и не одобряя политические взгляды автора (он имеет на них право) и обращу внимание лишь на изъяны (т.е. «изъяны» на мой личный взгляд), ибо похвал уже высказано автору предостаточно от тех, кто вряд ли осилил и десяток абзацев.

И потом: похвалы не позволяют улучшить текст, а улучшать его автор, судя по всему, намерен, ибо повествование, как мне кажется, ещё только начато.

Итак:

То, что «Проклятие Цинтена» построено по принципу «что пришло в голову, то и валю на бумагу», я уже намекал. Перейду к частностям.

Мыза, терция, плутонг, цвайхендер, ландскнехт, кацбальгер, гросс-мессер, протозан, моргенштерн, доппельзольднер, фламберг, бургиньон, рейтшверт, доппельфаустер, бехтерец, юшман, куяк, тегиляй, килич, шамшир, калантарь…

Автор верно сообразил, что эти забытые словечки придают повествованию определённый привкус того жестокого времени. Но не учёл главного — нельзя пичкать винегрет избытком подобных приправ. Почему-то вообразив, что приправами винегрет не испортишь, автор вбухал их от души, не жалеючи.

И потому слушать речь капитана Лодриха фон Теттау довольно уморительно для взрослого читателя.

Хотя… она рассеивает скуку от предыдущей сцены, в которой скупой старик-барон отправляет в большую жизнь своего троюродного племянника Йона, отчаянного юношу, сына рыцаря, на старенькой лошади.

Конечно, он отправлял в Ригу именно племянника, к капитану фон Теттау, с тридцатью талерами в кармане!
А вовсе не сына, в Париж, к капитану де Тревилю, с пятнадцатью экю!

Но это не меняет сути самой сцены.
И у читателя поневоле возникает сравнение стилей, замыслов, да и авторских ноу-хау.
Разумеется, если таковский читатель именно «читатель», а не «туземец» из огуречных Луховиц.
Очень неприятным диссонансом в авторской речи звучит уголовное: «кипиш», «западло», «стрелка произошла»…
Возможно, определённому типу читателя и понравится таковский слэнг, но я считаю его излишним.

К сожалению, текст обильно сдобрен недовольными экивоками автора (современного человека) на неугодных (почему-то!) его мировоззрению исторических фигур. «Недовольными»-то ещё куда ни шло! Но автор (увы!) переступает черту, за которой недовольство (кстати: автор имеет на него право) превращается в дешёвое агитпроповское кривляние, в школьные гримасы с показыванием обидчику языка и задницы.

Речь идёт о «Петруше Бесноватом», об «Александре Батыевиче Невском» и прочих ядовитых кликухах для неугодных автору деятелях, своротивших (по мнению автора) уютную «Московию» с пути истинного процветания.

Кстати, о «Московии»: автор часто употребляет это слово. Когда на страницах бушует война в Европе, такое вполне законно: во времена Сигизмунда фон Герберштейна именно так и величали Русь в Европе.

Но почему, когда действо переносится в Россию, автор упорно продолжает называть страну «Московией»? «Московиты», «московитское войско»…

Я говорю об авторе, а не о наёмниках-немцах; эти-то наверняка продолжали говорить так, как привыкли! Но почему автор вцепился в «Московию», не понять. Ведь даже титул царя, к которому прибыли эти самые наёмники, звучал как «Божиею милою, Великий Государь Царь и Великий Князь Алексей Михайлович всея Великая и Малыя и Белыя России Самодержец».
Заметьте: «России». Ни про какую «Московию» в титуле ни гу-гу.

Нереальна мгновенная метаморфоза характера Йона из бесстыжего и жестокого убийцы своего подельника в заботливого спутника пленённой им же вдовы хозяина, в ограбленном им же доме. И в трогательного отчима для её крохи-сына. Вдова Катарина называла Йона не иначе, как «зверем», а он сдерживал рыдания над её умирающим отпрыском, раскиснув суровыми чувствами профессионального убийцы и мародёра.

По степени достоверности описанное напоминает индийский фильм, где главный злодей вдруг оказывается отцом или братом избитому в кровь главному герою, и все тотчас радостно пляшут.

Впрочем, в характеры персонажей автор предпочитает не углубляться. Это единственный пример подобной затеи, и он крайне неудачный.
В главе 7 автор предстаёт перед читателем сам, во всей красе, и не только потомком славных немецких рыцарей, но и столбовым русским дворянином с преданиями, бережно хранящимися в его семье со времён Тридцатилетней войны.

Увы, тут и сказать нечего. Только руками развести. Нынче столбовых пишущих дворян, что грязи. Есть даже пишущие с грамматическими ошибками «князья»!

Сразу приходит в голову бессмертное: «Нынче что ни японец — то адмирал, что ни адмирал — то Кусаки».

И чудится читателю хрущёвская «двушка» с увешанными по обшарпанным стенам двуручными мечами предков и помятыми в жестоких сечах кирасами. И сам дворянин, с волосатым пивным животиком и в «семейных» трусах. Выходит из сортира под журчание дешёвого советского унитаза.

Теперь о диалогах в «Проклятии Цинтена».
Увы, с ними дела обстоят ещё хуже.

Зачастую персонажи говорят так, будто проводят урок истории в седьмом классе средней школы. Но то лишь треть беды. В диалоге важна не только речь беседующих героев, но и антураж, фон.

Вот с этим ещё одна треть беды. И заковыка не в количестве слов, втиснутых автором меж репликами и речами героев, а в колорите. Ну нельзя отделываться постными казёнными фразами, кое-как «склеивая» ими речи собеседников в диалог!

В этом смысле идеально оформлены диалоги персонажей Алексеем Толстым, в его «Хождении по мукам», например.

Красочно обставить перед читателем диалог героев — это у всех пишущих вообще проблема нынче. Взять хотя бы сценаристов: не заморачиваются, им неохота напрягать мысль, и потому усаживают актёров за стол, трапезничать, чтобы тем было куда пристроить руки. Бокал поднять, вилкой в тарелку потыкать…

Разговор ван Бокховена-младшего и Хайнца в главе 7 (кстати, за кофием) напоминает занудный урок для новичка, впервые прибывшего на военно-историческую реконструкцию с деревянным мечом. Нечто подобное можно сказать и о разговоре жреца Альвы с Дзидрой в главе 11, где жрец и вождь совещаются о будущем своего народа, как на современном телевизионном ток-шоу у какого-нибудь небритого Кулика.

Но самое главное заключено в последней трети упомянутой мною беды: все герои говорят одинаково. Интонациями и голосом автора.

Те, кто плодит клонов на литературных порталах, поймут меня сразу: клон клону рознь. Если за каждым клоном мгновенно угадывается создатель клона, этим он только выставляет себя на посмешище. А ведь литературные герои — это клоны автора.

Сошлюсь опять на «Хождение по мукам» Алексея Толстого: даже если убрать из романа всё, кроме прямой речи героев, вы без колебаний угадаете, кому принадлежит та или иная фраза.

Это одна из составляющих литературной одарённости писателя — уметь перевоплощаться в своего героя и говорить его языком так, что читатель поверит: да, это говорит «Даша». А это — «Лёва Задов». Нет двух людей, излагающих свою мысль так, что за тонкой стеною не понять, кто из собеседников сейчас витийствует.
Увы, в «Проклятии Цинтена» такого не понять даже при отсутствии стены.
Главу 13 нахожу странной — это просто расширенный вариант главы 1, обильно сдобренный мнениями автора на русскую историю.

ПРИМЕЧАНИЯ
=============

Некоторые спорные вещи я не стал упоминать в рецензии.
Незачем. Они в ней совершенно не к месту.
И разместил их в виде примечаний.
Это «ляпы», на мой взгляд.

Глава 3.

Автор пишет:

«На Восточном фронте Вермахт, Люфтваффе и ваффен-СС вместе взятые разбитой в пух и прах Германии потеряли 3 миллиона 487 тысяч 021 человека убитыми. По РККА в разных источниках приводится статистика убитых от 14,5 до 24 миллионов комбатантов. Масштаб «вилки» в 9,5 миллионов человеческих жизней впечатляет».

По Рюдигеру Овермансу (2000 год), Германия потеряла убитыми 5 318 531, из них Восточном фронте — 4 млн.
в 1941 — 357 000
в 1942 — 572 000
в 1943- 812 000
в 1944- 1 802 000
в 1945 — 1 540 000

По Г.Ф. Кривошееву, Германия потеряла на Восточном фронте 4 137 100 убитыми, 2 571 600 взятыми в плен и 215 000 погибшими среди советских добровольцев в вермахте.
Итого 6 923 700 человек.
Плюс румын, венгров, итальянцев, финнов и т. п. 1,47–1,7 млн. убитыми.
Итого примерно 8,5 млн. солдат.

Потери РККА:
1941 — 3 137 600
1942 — 3 238 300
1943 — 1 800 600
1944 — 1 784 000
1945 — 800 300

6 818 300 погибли в боях, сгинуло в плену и пропало без вести 1 850 100
Итого 8 668 400.
Как мы видим, 2/3 потерь РККА приходится на 1941-42 год.

Среди них:
Русские: 5 756 000 человек (66,4%)
Украинцы: 1 377 400 человек (15,89%)
Белорусы: 252 900 человек (2,917%)
Татары: 187 700 человек (2,165%)

Потери сторон (погибшими на поле боя) сравнимы. В начале войны больше терял СССР, в конце войны — Германия.

Будь разница в 9.5 млн в пользу Германии, исход войны был бы иным.
Это же очевидно; увы, не для «туземцев».
Видите ли, не все «туземцы» орут «я русский!».
Многие «туземцы» орут «мне стыдно быть русским!».

Автор пишет:

«В должностных инструкциях командира пехотного полка Вермахта было прописано, что после завершения боевых действий полка он обязан лично отослать в Генеральный Штаб Сухопутных войск жетоны каждого погибшего солдата, унтер-офицера и офицера. Также его обязанностью было организовать похороны погибших с соблюдением религиозного обряда. Нарушение этих пунктов инструкции позволялось только в случае, если положение на фронте было катастрофическим.
Ничего близкого этому не было в должностных инструкциях советского командира стрелкового полка».

Ошибаетесь. Всё было.
Смотрите «Положение о персональном учете потерь и погребении погибшего личного состава Красной Армии в военное время»
(приказ НКО № 138 от 15 марта 1941 года)
Наши суеверные солдаты выбрасывали «смертные медальоны» (он смерть накличет!) и предпочитали носить крестик или маленькую иконку.
Мой дед принёс с фронта такую.

Автор пишет:

«Истинное величие полководческого таланта Жукова постижимо на примере штурма Зееловских высот. У него было солдат в 5 раз больше, чем в группе армий «Висла», танков в 5 раз больше, орудий в 6 раз больше. Но он ухитрился в этой бездарной лобовой атаке хорошо укреплённых позиций, возвышавшихся на 48 метров над Одером, положить около 60 тысяч человек. В то время как немцы потеряли 12.322 человека».

Число 12322 погибших немцев взято автором из Википедии.
В плен попало 35 251 немецких солдат при попытке вырваться из окружения с Зееловских высот.
Официальные цифры Г.Ф. Кривошеева ПО ВСЕЙ Берлинской операции (16 апреля — 8 мая 1945 г.) составляют: безвозвратные потери РККА (убитые, умершие от ран и болезней, пропавшие без вести) — 78 291 человек.

Безвозвратные потери (погибшие) РККА непосредственно в боях за Зееловские высоты с 16 по 19 апреля составляют около 4 000 — 5 000 человек. Общие потери (вместе с ранеными) на данном участке за эти 4 дня составили около 20 000 человек.

Почему столь значительная разница, 12322 убитыми + 35251 пленными у немцев против 4000-5000 убитых солдат РККА?
Немцы прорывались из окружения с Зееловских высот по открытой местности, под огнём нашей артиллерии.
Надеюсь, не надо объяснять, к каким потерям приводят такие действия.
В 1941-1942 было как раз наоборот. Из окружений прорывались наши.

Автор пишет:

«Молодые немецкие солдаты (там в расход шли уже мальчишки 25-го, 26-го и 27-го годов рождения), воевавшие в 9-й полевой армии и 56-м танковом корпусе, сходили с ума, наблюдая, как на их позиции накатываются волны русских, и волна за волной ложатся под пулемётным огнём».

Автор этой смешной байки о чувственных и нежных душою немецких мальчиках — советский и российский искусствовед, писатель-мемуарист, ветеран Великой Отечественной войны и сотрудник Эрмитажа Николай Николаевич Никулин.
Он якобы услыхал эту удивительную новость от некоего ветерана вермахта, в 1975 году, и опубликовал только в 2007, в книге «Воспоминания о войне». Опубликовал перед смертью, случившейся в 2009. Вообще перед смертью с людьми иногда случается нечто странное: закоренелые душегубы строят храмы, а былые гуманисты превращаются в остервенелых ненавистников.
Увы, бывает и такое.
Взять хотя бы мэтра российской прозы, с которым переписывался Николай Николаевич Никулин, Василя Быкова. Я зачитывался его «Альпийской балладой», «Третьей ракетой»… Глубокий смысл, великолепный слог, щемящий душу сюжет…

И как-то попалась мне на глаза статья Быкова о войне, написанная им уже в политической эмиграции, как раз незадолго до его смерти в 2003 году. Брюзжание, желчь, плевки в армию, отвращение и презрение к той стране, которую когда-то защищал. Но главное — литературный слог! Скажу честно: я не поверил сперва, что эту корявую чушь пишет Василь Быков. Решил, гнусная подделка. Не мог он такого косноязычия сочинить!
Говорят, «мог»…
Требовал же вернуть независимой Беларуси её исконные вотчины?
То есть Смоленск.
Это подтверждённый факт.
Уровень же упомянутого мною текста соответствовал десятикласснику-троечнику, а не Лауреату Ленинской и Государственной премий СССР.
Вот что делает с людьми старость и надвигающаяся смерть.
Чёрт-те что могут отчубучить.
Верится с трудом. Думаю, всё-таки писали за него.

А никулинская выдумка циркулирует в Сети уже двадцать лет, откуда её и потребляют доверчивые до подобный баек «туземцы».

Помню, попалась мне на глаза инструкция для немецких военных врачей, с дотошным описанием, как распознавать на Восточном фронте солдат, симулирующих то-иное заболевание; тиф, дизентерию…

Ух и хитёр на выдумку немецкий солдат! С помощью подручных средств — керосина и шерстяной нитки — сотворит чудо симптоматики: любую температуру и любую сыпь.

Но! — слабые духом люди вообще-то очень бережно относятся к своему телу и потому избегают способов калечить его даже в малейшей малости.
И симулируют сумасшествие, чтобы не дырявить нитками организм.
Об этом тоже расписано в инструкции.

Я не сомневаюсь, что были немецкие пулемётчики, которые поступали в госпитали с диагнозом от командира: «подозрение на помешательство».
Из госпиталя их обычно отправляли в штрафные части, как симулянтов.

Дело в том, пулемётчики гибнут в бою первыми; они ведь наносят наибольший урон наступающей вражеской пехоте, потому за ними охотятся снайперы, их выслеживают артиллеристы и танкисты. Прикинуться сумасшедшим для слабого духом немецкого пулемётчика зачастую было единственным шансом временно уцелеть в мясорубке Восточного фронта. Пусть даже штрафником.

А вот реальная история немецкого ефрейтора Генриха Северло, пулемётчика из дота 62 с Омаха-Бич, куда 6 июня 1944 высаживался американский десант. Парню был 21 год, он даже не пулемётчик в привычном нам понимании: прослужил два года мотокурьером и кучером.
Отправили на «Атлантический вал», как малопригодного к серьёзной военной службе.

На Омаха-Бич у ефрейтора был пулемёт МГ-42 и два карабина. Он вёл огонь 5 часов (!), израсходовал 12000 патронов к пулемёту и 400 патронов к карабину (все гильзы потом подсчитали дотошные до чисел американцы).

Когда к пляжу причаливала десантная баржа и окидывалась носовая аппарель, тут же внутрь баржи хлестала длинная пулемётная очередь из дота 62 — и всё, в барже взвод трупов: пулемёт МГ-42 выпускает 25 пуль в секунду.
Ефрейтор расстрелял более 2000 американских солдат.
По его подсчётам.
И никакого другого выбора у тех десантников не было. Только идти на пулемёт.
Увы, таковы жестокие реалии войны.
Когда американцы заняли наконец проклятый дот 62, доставивший им столько неприятностей, то не нашли в нём убитого пулемётчика: ушёл. Остался неисправный пулемёт и гора стреляных гильз.

«Мясника с Омаха-Бич» долго искали в лагере для военнопленных.
Понятное дело, не за тем, чтобы поблагодарить!
Так вот, никто из пленённых немецких солдат-ровесников его не выдал.

Он молчал 56 лет, аж до 2000 года.
И только незадолго до смерти признался, что «мясник с Омаха-Бич» — это он.
Умер в 2006, в здравом уме.

Эти «чувственные и нежные душою немецкие мальчики» преспокойно добивали отстающих от колонны военнопленных всех раненных советских солдат. А добить безоружного раненого, отставшего от колонны пленных, требует куда большей ненависти к врагу, нежели стрелять в атакующую вражескую пехоту, вооружённую и злую.

Обработанные оголтелой пропагандой зверствуют запросто, походя, а не сходят с ума от раскаяния.
Мы это видим по войне на Украине.

Зачем Никулин сочинял свою чушь, не знаю.
Наверное, по той же причине, по которой умирающий Быков требовал вернуть Смоленск.

© Copyright: Воки Шрап, 2026
Свидетельство о публикации №226102800562
proza.ru/2026/10/28/562