Как Ержь Падлов переобулся в прыжке

… И снится Ержу сон, будто бы он большой пейсатель. Ходит в Доме литераторов в чистом костюме, даже помытый и немного трезвый, раскланивается направо-налево, всем важные советы даёт. А вокруг великие пейсатели толкутся, пресмыкаются, в глаза ему заглядывают: Пелевин, Водолазкин, Сегень, да что уж говорить, сам Фёдор Михайлович Достоевский.

Последний, правда, смотрит недобро. Нахмурился и строго так спрашивает:

— Ты зачем это, господин нехороший, моё изображение стянул и поместил на посмешище в какой-то нелитературной помойке? Как её? «Проза. вру»? «Розу. пру»?

— Да я… Да вы… Да мы… — растерялся трусоватый Ержь и быстро ретировался. Он обычно пасовал перед такими авторитетами. Даже в новые штаны напрудил.

Где-то в кулуарах ухватил за пуговицу знакомого собрата по указанной классиком помойке и предложил:

— Давайте, Никандр Сидорович, объединим наши усилия против дилетантов и дадим им бой. В наши доблестные круги проникла серая биомасса, сплошное ничтожество, а точнее сказать, быдло. Сплошные маразматики и склеротики, жертвы Альцгеймера и Паркинсона. Но Вы — могучий творец, такой же гений, как и я. А два гения — это уже сила! Надеюсь, вы уже прочитали мои сильнейшие романы про кладбище и могилу? На выходе — «Проклятие».

— Ну, что вы, я даже такие названия не приемлю, — ответствовал коллега, — а потом, у вас настолько нудные и длинные произведения, что, начав читать, уснёшь на третьем же абзаце. Да, говорят, вы к тому же большой плагиатор, батенька, и мифоман.

— Ах ты, бездарь ущербная! — тонко взвизгнул уязвлённый Ержь. — Ничего собой не представляешь, плесень ничтожная, а мне, великому душелюбу и людоведу перечишь?! Да я с Достоевским на вась-вась! Вот, хвалил давеча. А ты кто? Конь в пальто!

Тут он проснулся, сел на грязном матрасе по-турецки, нашарил бутылку, отхлебнул из горла и заключил:

— Придётся назначить гением графомана Бузыкина. Он старик благодарный. Авось скорешимся. Одному очень гадить неудобно. А вместе мы — сила!